Глава двадцать седьмая: Пикник

     Энтони мерил пустую библиотеку широкими шагами, мечась между стенами и несколько раз приложив по выцветшим обоям кулаком. Он ничем не мог объяснить очередную свою дурость, а потому вымещал злость на себя, сбивая костяшки пальцев в кровь и не зная, какое еще придумать себе наказание.

     Она же протянула ему руку!

     Дьявол его подери, какое еще ему нужно было приглашение? А теперь Элизабет решит, что он зазнался, что не хочет больше иметь с ней ничего общего, и выберет Ходжа. Кажется, она уже его выбрала, окончательно разочаровавшись в несостоявшемся женихе и приняв заботу другого мужчины. Того, что из-за собственных страхов никогда не отвергнет благословенный дар ее дружбы.

     Pazzo*!

     Испугался, что выдаст себя. Что после трех недель разлуки и абсолютной уверенности в том, что Элизабет для него потеряна, просто не сумеет вовремя выпустить ее руку из своих. Дыхание перехватило, а сердце застучало набатом. Энтони видел только ее пальчики – тонкие, чуть подрагивающие от напряжения, – свидетельство того, что что-то переменилось, – и не сумел заставить себя в это поверить. В секунду стали неважны все ее упреки: относись мисс Уивер к нему по-прежнему, прошла бы и не заметила. А она приблизилась со знакомым, но совершенно необъяснимым восхищением в глазах и протянула в знак приветствия руку.

     А он брякнул в ответ, что рад видеть счастливой другую женщину, и сбежал, пока не ударился в еще какие-нибудь нелепости.

     А потом краем глаза – потому что не имел сил не смотреть на нее хотя бы исподтишка – заметил, как мелко задрожали ее плечи. Такое уже было, когда он довел ее до слез своим неприятием их с мистером Уивером подарка, и на Энтони обрушилось понимание, что он оскорбил Элизабет этим пренебрежением, добавив к внушительному списку своих грехов еще и этот. На негнущихся ногах он шагнул вперед, желая только объяснить хоть что-то, но был опережен Ходжем, обнявшим его ангела за плечи и предложившим свое утешение.

     Если бы от ненависти к себе можно было сгореть, Энтони тотчас превратился бы в обугленную головешку.

     Наверное, он должен был испытывать обиду, злость, презрение к высокомерной особе, не способной принять его прошлое и предпочетшей самого мерзкого кавалера из всех живущих на земле, – ничего не было! Лишь разъедающая горечь и невозможность смириться с тем, что произошло. Почему он не остановил Элизабет, не попытался объяснить причину своего воровства, не рассказал, какой хорошей и праведной женщиной была его мать? Взбрыкнул и сбежал, как будто не понимал, что не будет ему покоя без его ангела – теперь, когда уже узнал, какое счастье тот может даровать. Что перед этим счастьем были ее обвинения? Разве не стоило оно того, чтобы унять гордость и сделать попытку все вернуть? Элизабет обладала большим сердцем и не раз доказывала это. А вдруг она просто заблуждалась на его счет? То, как Ходж мог извратить факты, Энтони и рассказывать не стоило. Но вот почему он не выяснил это, прежде чем бросаться нелепыми обвинениями? И вынуждать мисс Уивер защищаться?

     «Не умеет держать слово».

     И повернулся же язык! Ни разу Элизабет не давала ему повода усомниться в своих обещаниях. Навещала Ребекку, исправно приходила на встречи, хранила доверенные ей тайны – для того ли, чтобы получить подобный удар в спину? Да еще от кого? От человека, обязанного оберегать ее и жаждущего этого больше всего на свете! Но, как оказалось, не способного за нее бороться. Слишком занятого собственными проблемами и не замечающего ее. И потерявшего столь ощущаемый шанс на счастье.

     Энтони думал, что прозвучавшие в его адрес оскорбления и уязвленная гордость подавят боль потери, но слишком быстро понял, насколько был глуп, рассчитывая на это. Каждое новое утро без Элизабет казалось горше предыдущего; каждая новая поездка на скучающем по Тайне Везувии давалась все с большим трудом; каждое воспоминание пытало своей незавершенностью и пониманием того, что подобного больше не будет. Он не заслужил своего ангела. Слишком зазнался и прогневил судьбу, что была готова сотворить для него самое большое чудо.

     Энтони ушел в работу, не давая себе ни секунды продыху и втайне от самого себя надеясь, что добрыми делами сумеет вернуть небесную благосклонность и заслужит право на еще один шанс. Днем, правда, думать об этом было некогда: Энтони занимался розысками, уговаривал одного упрямого лорда дать показания, писал четкий план действий для прокурора и выбивал из того обещание во всем следовать инструкциям, ну и в довесок – пытался найти хоть какие-то сведения о некоем Никки, не дававшем покоя мисс Флетчер.

     Последнее, как ни странно, оказалось проще всего. Несколько комплиментов младшей сестре Ребекки – и та с массой ненужных подробностей выложила Энтони всю подноготную «несчастной вдовы». Имя Николас, коим звался друг детства Ребекки, навело на мысль, что Энтони на верном пути, и он отправился к старшему мистеру Хантеру, который с некоторой подозрительностью, но все же рассказал, как найти его сына. Не откладывая дело в долгий ящик, Энтони телеграфировал Николасу Хантеру, написав о последних злоключениях Ребекки и ее одиночестве, но умолчав о сумме приданого. На счастье, мистер Хантер оказался честным человеком, примчавшимся в Англию на спасение возлюбленной, и Энтони очень надеялся, что они с Ребеккой сумеют не повторить прошлых ошибок и не разрушить возможное счастье всякими предрассудками.

     Как разрушил Энтони.

     Дни были заняты, не позволяя поддаться тоске, зато ночи расплачивались за этот обман сполна, изводя непристойными фантазиями и уничтожая их невозможностью. Энтони ничего не понимал. Раньше Лиз снилась ему исключительно в образе ангела – непорочного и безупречного, к которому даже прикоснуться казалось святотатством. А после их ссоры, когда с нее спал этот ореол совершенства, Энтони увидел в ней женщину – и влюбился еще сильнее. Вспыльчивая, несправедливая, нетерпеливая – не ангел, а такой же человек, как и он, со своими недостатками, сомнениями, желаниями, – она казалась изводяще притягательной и лишала разума.

     Неужели не судьба? Неужели никогда ему не сжать ее в объятиях, не погладить по нежной щеке, не отведать ее губ – во сне таких податливых и жарких, что Энтони потом подолгу не мог отдышаться, тихо ненавидя себя за слабость и все сильнее уверяясь, что никому ее не отдаст.

     Не в этой жизни! Она нужна ему больше воздуха, она истинный смысл его существования, и Энтони поклялся, что сделает все возможное, чтобы ее вернуть!

     А сам отверг попытку примирения и приложил все силы, чтобы Элизабет никогда не захотела ее повторить!

     – С той стороны по стене уже трещина пошла, – насмешливо сообщил Джозеф, каким-то неведомым образом проникший в библиотеку. Кажется, Энтони запирал дверь на ключ. Или это было слишком неважным? – Чего разбуянился-то? Вроде известная всем девица встретила тебя вполне приветливо. Во всяком случае, Ребекка говорила, что мисс Уивер была сама любезность.

     Поскольку Ребекке и мистеру Хантеру требовалось время, чтобы определиться со своими дальнейшими планами, Энтони пригласил последнего погостить в Кловерхилле. Джозеф вернулся в Кроукомб вслед за Ходжем, и жилище Энтони нынче напоминало проходной двор. Или, быть может, нормальный оживший дом.

     – Как отучить тебя совать нос в чужие дела? – миролюбиво поинтересовался Энтони. В конце концов, Джозеф был не виноват в его дурости и не должен был страдать из-за его плохого настроения. – Однажды ты нарвешься, и даже я не сумею тебя вытащить.

     – Что поделать, издержки профессии, – посетовал Джозеф. – Сам меня соблазнил. Теперь терпи.

     Энтони показательно закатил глаза, тем не менее давая понять, что не намерен обсуждать эту тему. Впрочем, зная его, Джозеф вряд ли на это рассчитывал.

     – Давай лучше решать, как быть с подарками для Эмили, – предложил Энтони. – На день рождения не принято ходить с пустыми руками, а тут – целое пятнадцатилетие.

     Забыть о том, что младшая мисс Уивер позвала их послезавтра на пикник по случаю ее праздника, Джозеф не мог. Однако неожиданно отвел глаза и уставился в пол.

     – Я... не смогу, наверное, пойти, – пробормотал он. – Отец там... после процесса... желает меня видеть, ну и я, как послушный сын...

     – Двадцать седьмого желает видеть? – чувствуя подвох, поинтересовался Энтони. – Ни днем раньше, ни днем позже?

     Джозеф принялся юлить, придумывать какие-то совсем уж невероятные отговорки, но в конце концов повинился, что, будучи в Ливерпуле, поставил всю только что полученную зарплату помощника солиситера на «верную лошадь», а та неожиданно взбесилась и едва не сбросила наездника.

     – Веселенькая история, – с интересом заметил Энтони. – Выходит, ты у нас азартный игрок?

     – Уже нет! – буркнул Джозеф. – Выздоровел. Да только денег на подарок все равно нет, а без подарка – сам понимаешь...

     – Ну, брат, это дело поправимое, – усмехнулся Энтони и достал бумажник. Джозеф тут же вздыбился, очевидно оскорбленный предполагающейся подачкой. Энтони повел плечами. – Могу в свете приближающегося события и исключительно из уважения к мисс Эмили выдать тебе аванс. Не хочу, чтобы она расстраивалась в день своего рождения.

     На лице у Джозефа читалась такая внутренняя борьба, словно речь по меньшей мере шла о воровстве. Но конце концов он протянул руку.

     – Я отработаю! – сквозь зубы пообещал он, пряча в кармане банкноты. Энтони улыбнулся.

     – Когда бы я в тебе сомневался? Только не промахнись между подарочной лавкой и игорным домом, иначе следующий аванс у тебя будет в другой жизни.

     Джозеф прошелся по остроумию старшего товарища, однако после предложил с утра отправиться в Тонтон и там подобрать подходящие подарки. Энтони счел это хорошей идеей, понимая, что рассчитывать на магазины Кроукомба в этом плане не приходилось, и сразу после завтрака они двинулись в путь.

     Выбрать достойные вещицы оказалось куда как сложнее, чем решить проблему с деньгами, особенно в свете неожиданно открывшегося у Джозефа перфекционизма и его уверенности в том, что «Эмили заслуживает больше, чем эти подделки», однако и с этим заданием они справились: Энтони купил незамысловатую жемчужную заколку, а Джозеф скрепя сердце согласился с продавцом в том, что «у каждой юной леди просто обязана быть вот такая изящная серебряная шкатулка».

     Вполне довольные собой, они вернулись в Кловерхилл уже под вечер, и здесь Энтони поджидала совершенно невероятная новость:

     – Миссис Уивер и мисс Уивер, сэр. Заходили, сэр. Спрашивали мисс Флетчер, сэр, и были очень расстроены, что никого не застали, – распинался лакей, а Энтони чувствовал лишь все усиливающееся желание приложиться теперь об стену еще и лбом. Пресвятая Дева, да откуда он мог знать? Да как вообще такое можно было предположить? Чтобы мисс Уивер, забыв о вчерашнем оскорблении, сегодня так захотела его видеть, что не побрезговала постучаться в его двери?!

     – Я же говорил, что она быстро сменит гнев на милость, – дождавшись, когда старший товарищ сообразит отпустить лакея, усмехнулся Джозеф. – Не устоит перед столь изысканным джентльменом. Купил бы ей уже кольцо, как я предлагал, – сейчас был бы повод нагрянуть в гости. А теперь сиди жди завтрашнего пикника. И постарайся хоть там не ляпнуть какой-нибудь ереси!

     Энтони взялся за голову и в полном отчаянии прошелся по холлу. Он ничего не понимал. Как нынешнее поведение мисс Уивер сочеталось с ее жестоким запретом Энтони утомлять ее своей навязчивостью и еще более беспощадным упреком в нечестности? Могла ли она узнать нечто такое, что разубедило ее в его грехах? Или, быть может, выигранное дело Мортона стало тому причиной, наконец перевесив чашу весов в его пользу? Энтони запрещал себе в этом признаваться, но столь безумное усердие при подготовке к процессу было вызвано в первую очередь желанием доказать мисс Уивер, чего он на самом деле стоит.

     Неужели наконец доказал? И именно поэтому она снова протянула ему руку?

     А он ее не принял...

     Энтони сорвался с места и бросился в конюшню. Вряд ли Везувий после поездки в Тонтон настолько устал, чтобы не суметь довезти его до Ноблхоса. А Энтони была жизненно необходима эта прогулка. Конечно, в такое время он не решится нанести визит хозяевам, но хоть просто посмотрит издалека в знакомые окна и, быть может, даже разглядит в одном из них девичий силуэт, напитываясь былой теплотой мисс Уивер и черпая силы на завтрашнюю встречу.

     Наверное, только барристеры могут придумать полсотни фраз для начала разговора. И, несомненно, лишь один из них был способен напрочь забыть их все, едва только его взгляд встретился с мягким и словно бы виноватым взглядом карих глаз мисс Уивер. Энтони душу бы продал, чтобы она вопреки всем последним событиям снова захотела коснуться его рук, но под слишком строгим взглядом отца Элизабет лишь кивнула в знак приветствия и отошла поздороваться к другим гостям.

     Помимо Энтони и Джозефа Эмили пригласила на день рождения Ребекку и доктора Харви с женой. Кроукомб был скуп на жителей, лишив Эмили подруг, однако с появлением Джозефа поводов сожалеть об этом у нее не осталось.

     Местом для пикника выбрали западный берег Хокриджского водохранилища – зеленый склон, не только позволяющий удобно расположиться вокруг импровизированного стола, но и открывающий чудесный вид на воду и обживших ее птиц.

     Слуги быстро расставили угощения, и вот уже торжественная часть с поздравлениями и вручением подарков осталась позади, после чего Энтони пришлось в подробностях рассказывать о суде над Уильямом Мортоном. Как он ни пытался убедить присутствующих в том, что эта тема совсем не предназначена для обсуждения в день рождения юной особы, и как ни старался перевести ее на отдых Уиверов на морском побережье, его увещевания так и не возымели действия. Радовало одно: господин Ходж, обычно не упускавший возможности поупражняться за счет Энтони в остроумии, на этот раз просто делал вид, что его не существует. Однако при этом ему удавалось вести себя так, словно рядом с ним была одна лишь Элизабет, и это, на потеху всем, сбивало у рассказчика дыхание и сжимало руки в кулаки даже в самых безобидных моментах повествования. Заметивший столь странное поведение доктор Харви даже озаботился душевным состоянием господина барристера, очевидно затратившего немало сил для восстановления справедливости, однако быстрый взволнованный взгляд слушавшей, казалось, вполуха Элизабет вдохновил Энтони так, что окончание истории он выдал со страстью, едва не сорвавшей аплодисменты.

     – Браво, мистер Рид! – искренне поздравил его доктор Харви. – Теперь я понимаю, каким образом вам удалось переубедить миссис Доусон.

     Энтони улыбнулся, однако с ответом его опередил Джозеф.

     – Миссис Доусон! – возмутился он. – Что значит какая-то миссис Доусон, когда мистер Рид одолел самого Уильяма Мортона?! Кто еще сумел бы это сделать?! Так и остался бы!..

     – Кажется, мы здесь собрались не для того, чтобы возносить хвалу господину барристеру, – довольно-таки лениво прервал его мистер Ходж. – Думается мне, что мы уже достаточно слушали это самолюбование и пришла пора уделить хоть немного времени имениннице.

     Энтони вспыхнул. Он опять потерял над собой контроль от одного знака внимания мисс Уивер и не мог не согласиться с довольно таки справедливым замечанием противника. Чтобы хоть как-то загладить перед Эмили вину, он предложил исполнить любое ее желание, и Эмили, хитро прищурившись, согласилась.

     После легкого ленча хозяева и гости разбрелись по склону. Кто-то спустился к пруду, кто-то направился под сень близрастущих деревьев, и только Энтони остался сидеть у стола, отчаянно ища возможность переброситься с мисс Уивер хоть парой фраз и не находя ее. Элизабет ни на секунду не оставалась в одиночестве. Если за ней не следовал по пятам Ходж, то она вдруг оказывалась под бдительным оком отца, словно большим крылом укрывающим дочь от Энтони, и по лицу Томаса Уивера можно было прочитать, что бывший спаситель отныне впал у него в немилость. Впрочем, будь у Энтони дочь и обойдись с ней какой-нибудь неслух так, как он второго дня – с Элизабет, не дожил бы и до заката. Так что стоило радоваться терпению мистера Уивера, не запретившего Эмили пригласить в их компанию новоявленного врага. Впрочем, быть может, ему теперь доставляли удовольствие мучения Энтони, видевшего рядом с Лиз ненавистного Ходжа? Иначе для чего бы он раз за разом оставлял дочь в компании племянника, да еще и одобрительно постукивал того по спине, словно желая ему удачи и доверяя Элизабет? И лишь отсутствие какой-либо радости на ее лице позволяло Энтони дышать и не прокусывать губу до крови. Но какое право он имел вмешиваться и портить своей ревностью Эмили праздник? И так уже начудил!

     Не выдержав в конце концов этого зрелища, он просто откинулся на траву и уставился в затянутое легкой дымкой небо.

     И не услышал мягких шагов.

     – Мистер Рид!..

     Он вздрогнул и вскочил, уставившись на невесть откуда взявшуюся Элизабет и чувствуя, что разучился говорить. Сегодня она была особенно хороша. Темно-серое клетчатое платье подчеркивало нежность ее кожи, а живые цветы в волосах делали похожей на фею, придавая облику живость и невинность.

     А он, кажется... кажется, опять пропадал...

     – Я хотела бы поговорить с вами, если вы... позволите мне это... – сдержанно, но с огромным напряжением произнесла Элизабет. Энтони сглотнул, ненавидя себя за эту беспомощность, и лишь судорожно кивнул, чтобы она только не решила, что он против.

     Элизабет чуть помолчала, словно собираясь с духом: голова ее была опущена, грудь вздымалась куда как чаще обычного, а сама она так сильно сжимала длинные ленты капора, что пальцы ее побелели, почему-то причиняя Энтони боль.

     Словно на Страшном суде – решалась его судьба, а он и слова не мог сказать в свою защиту.

     – Мисс Уивер...

     – Элизабет!

     Ходж появился как черт из табакерки. Снова со своей шалью, как будто взял на себя обязанность всюду носить ее за Элизабет. Несмотря на отсутствие солнца, день стоял по-летнему теплый, и необходимость в подобной вещи была крайне сомнительна, а потому становилось ясно, что Ходж использовал первый попавшийся предлог, чтобы вмешаться в разговор кузины с несостоявшимся женихом.

     Энтони мог строить длиннейшие логические цепочки за долю секунды. И только в присутствии Элизабет напрочь терял разум.

     – Дядя говорит, на склоне ветрено, – с приторной заботливостью произнес Ходж, по-прежнему делая вид, что не замечает Энтони. – А ты и так слишком долго болела, чтобы теперь подвергать себя новой опасности.

     Он развернул накидку, и Энтони с ленивым безразличием отметил, что уложит противника одним ударом, едва тот прикоснется к Лиз. Но Элизабет вдруг уклонилась и забрала у кузена шаль.

     – Спасибо, Эшли, но, право, не стоило беспокоиться.

     Если Ходж и был уязвлен, то он мастерски это скрыл. А вот Энтони с каким-то неуместным удовлетворением чувствовал, как закипает в нем гнев, и почти жаждал малейшего повода от Ходжа, чтобы расквитаться с ним по всем долгам.

     – Разве я могу не беспокоиться о тебе? – голосом не брата, но мужа возразил Ходж и, очевидно, уловив в движении Энтони какую-то угрозу, махнул рукой в сторону ближнего лесочка. – Прогуляемся? Я захватил с собой пригоршню орехов для белок – тебе же нравится их кормить.

     Если бы сейчас на плечи Энтони запрыгнуло по белке, он, пожалуй, счел бы себя счастливейшим из смертных. Но не было ни белок, ни какого другого повода вернуть себе внимание Элизабет. Что она хотела ему сказать, он так и не знал.

     – Боюсь, в этой рощице белок мы не встретим, – покачала головой Элизабет, словно желала остаться с Энтони, но, как и он, не могла найти достойного повода отделаться от кузена. Ждала помощи от жениха. Но так и не дождалась.

     – А мы поищем, – миролюбиво улыбнулся Ходж и предложил ей согнутую в локте руку. – Мистер Рид, вас, простите, не приглашаю: кузина Милли желала показать вам очередных птенцов, и я не рассчитываю составить ей конкуренцию.

     Он умел использовать свои преимущества, этот Ходж, нанося удары, против которых у Энтони не было защиты. Он тоже не имел права отказать в чем бы то ни было Эмили, особенно сегодня, особенно пообещав выполнить любое ее желание, вот только в коротком остром взгляде Элизабет перед тем, как она приняла предложение Ходжа, ему почудилась потеря последнего шанса. Того, которого не могло быть, но который милосердная судьба все же подарила ему вместе с желанием Элизабет поговорить. И который он снова бессовестно упустил, пойдя на поводу у долга, а не изнемогающего от боли и страха сердца. И слишком прямая спина мисс Уивер в этом умопомрачительно красивом платье и без принесенной Ходжем шали утверждала его в этой мысли с каждым новым шагом Элизабет, увеличивающим между ними не расстояние, а пропасть, преодолеть которую отныне будет невозможно. Элизабет больше не подойдет, потому что простить можно многое, но только не равнодушие. А именно его Энтони и выказал, не промолвив ни слова и будто бы не имея желания ее выслушать. И вкупе с его последними промашками...

     – Какие птенцы, мистер Рид? – удивленно переспросила Эмили, когда он нашел ее на пруду. – Октябрь месяц на носу: они все выросли давно. Кто-то неудачно над вами пошутил...

     Энтони сжал зубы и прищурился, глядя на дорожку, по которой Ходж увел Элизабет. Из души вдруг исчезла загнанность жертвы, не выдержав соперничества со жгучим желанием расплатиться по счетам. Кем бы он ни был в глазах Элизабет, а до Ходжа с его грехами все равно не дотягивал. И не имел права позволять мисс Уивер губить себя из-за собственной нерешительности. Она должна знать правду, пусть даже после нее возненавидит Энтони с прежней силой. Что ему терять, когда все уже потеряно?

     – Я сам осел! – только и ответил он озадаченной Эмили и почти бегом направился к пасущемуся чуть в отдалении Везувию. Внутри у Энтони все бушевало, и он не мог ждать ни одной лишней секунды. Он уже представил себе, как нагоняет Ходжа, как спрыгивает перед ним, как предупреждающе предлагает самому повиниться перед мисс Уивер...

     И Везувий словно перенял его настроение. Сорвался с места, как от удара плетью, и в какие-то полминуты достиг того самого лесочка, где не водились белки.

     И тут взбесился.

     Заржал, задергался, со скрежетом закусывая удила и подбрасывая круп, будто пытаясь избавиться от наездника. Энтони рефлекторно прижал ноги к бокам коня, желая успокоить его, но тот забился в муках, а потом понес, не разбирая дороги, не слушая увещеваний, не подчиняясь поводу. Энтони попытался припомнить способы укрощения обезумевшей лошади, но испуганный женский вскрик впереди заставил лишь изо всех сил дернуть на себя уздечку.

     Везувий захрипел и так резко выгнул спину, что Энтони не успел приспособиться. Вылетел из седла и приложился затылком об землю так, что в глазах потемнело.

     Последнее, что он услышал, теряя сознание, это собственное имя из уст, которые никак не могли его произнести.

     *безумец (ит.)