Глава двадцать восьмая: Angelo custode (2)

     Энтони выдохнул.

     А он и не надеялся. Смотрел на своего ангела издалека, не смея приблизиться и совершенно точно зная, что никогда не добьется взаимности. Они были из разных миров и не имели точек соприкосновения. Энтони мог лишь восхищаться ей, как звездой на небе, не смея оскорбить собственными желаниями.

     Только вдруг оказалось, что желания у них одинаковые. И что Элизабет приятна его близость. И что она ждет не поклонения, а обычной человеческой любви, которой у Энтони было в избытке. И что... он способен сделать ее счастливой, и осознание этого дарило едва ли не больший восторг, чем ощущения от ее отзывчивости.

     – Лиз!..

     Она бесстрашно вздернула подбородок и снова отдалась его губам, не обманувшим даже самого сокровенного желания. Наверное, никто, кроме Энтони, не позволил бы себе столь жадного проявления любви, да только он словно бы чувствовал ее и делал то, в чем нуждалась она, оставляя за бортом предрассудки и отдавая всего себя для ее блаженства. Самый удивительный мужчина на свете!

     Ее мужчина...

     Сколько они так сидели, просто обнявшись, и молчали, постигая бесконечную прелесть обретения, Элизабет не знала. Лишь осторожное цоканье подков о лесные камни заставило их оторваться друг от друга и вспомнить о действительности. Элизабет обернулась на звук: по тропинке шел умчавшийся Везувий, склонив голову и словно бы виновато поглядывая на сброшенного хозяина.

     – Ах ты, пакостник! – вскочила на ноги Элизабет: каким бы счастьем ни обернулось для нее происшествие с Энтони, а уж слишком страшными могли быть последствия падения, чтобы простить его виновника. – У тебя лучший хозяин в мире! Он тебя холит, лелеет, по холмам выгуливает, свежей травки не жалеет, даже о сердце твоем лошадином заботится – а ты чем ему  отвечаешь? Бессовестная скотина! Вот как продаст он тебя какому-нибудь фермеру, будешь землю пахать или коров пасти! Горячая апеннинская кровь!

     Энтони рассмеялся. Элизабет подступала к Везувию с явным намерением отвесить ему пару оплеух и столь забавно отчитывала, что удержаться было невозможно. Энтони поднялся, уже сочувствуя собственному коню и понимая, что его надо спасать. Попасть в немилость к мисс Уивер было весьма опасным делом, и Энтони успел прочувствовать это на себе в полной мере, а потому шагнул вперед, готовя в защиту Везувия речь, да так и замер, не сказав ни слова. В груди заскребло мерзким предчувствием.

     Напряженная, побледневшая, Элизабет обернулась, сжимая в руках порвавшуюся цепочку. На той висела вытершаяся монетка с отверстием посередине.

     У Энтони душа опустилась в ботинки.

     – Я сняла это с луки седла, – непонимающе пробормотала Элизабет. – Это ваше, Энтони? Она может быть только вашей. Откуда?.. Откуда вы ее взяли?!..

     Голос ее зазвенел, и Энтони слишком хорошо понимал причину. Эта монетка когда-то висела на шее юной Лиз, и, кажется, мисс Уивер могла сделать лишь одно предположение, каким образом та досталась воришке Энтони.

     Сердце остановилось где-то посередине стука. Энтони поймал пронзительный взгляд темных глаз.

     – Это не то, что вы думаете! – срывающимся голосом проговорил он и сделал шаг к ней, но Элизабет вдруг вскрикнула, прижала руку к груди и отвернулась, глядя на лежавшую в ладони монетку и не оставляя Энтони ни малейшего шанса.

     Mio Dio, per che cosa*?!

     Поманил счастьем, дал его вкусить, чтобы потом бросить в пропасть? Что он скажет, если Лиз сама не помнит? Как уверит ее, что не крал эту монету, а получил в дар от своего ангела и с тех пор хранил на груди, не снимая и черпая от нее силы? Очевидно, из-за тряски цепочка выскочила наружу и порвалась при падении, оставшись у Везувия. Энтони ни за что не хотел бы расстаться с этим оберегом. Но потерять из-за него Элизабет...

     – Лиз, пожалуйста, позвольте мне все объяснить!..

     Не было в его жизни длиннее и страшнее секунды, чем та, пока мисс Уивер оборачивалась. Кажется, ее хватило, чтобы Энтони трижды обрел и снова потерял надежду. И все же он решительно шагнул вперед, намереваясь заставить Элизабет выслушать себя.

     И в следующее мгновение уже сжимал ее в объятиях – взволнованную, напуганную, первой бросившуюся ему навстречу.

     – Какое счастье, что я тогда успела! – забормотала она. – Какое счастье, что вы тогда поправились, Энтони!

     Вспомнила!

     Его обожгло стыдом, но он только крепче сжал руки. Да, поводов для гордости в их первую встречу у Энтони не было, и, рассказав о ней сам, он нашел бы способ выпустить пару особенно непривлекательных моментов. Но раз уж Элизабет приняла и их, ему больше нечего было желать. Лишь попытаться утешить ее, кажется, переживающую за него так, словно и спустя пятнадцать лет ему могла грозить опасность.

     – Как я мог не поправиться, если вы на меня рассчитывали? – чуть натянуто улыбнулся он: все-таки предыдущие волнения не хотели отпускать так просто. – Вы всегда были моим ангелом, Элизабет, и я не устаю благодарить судьбу за то, что она подарила мне вас!

     Элизабет с трудом приходила в себя в его объятиях. Вот же он: живой, здоровый, сильный, совсем не похожий на того замученного мальчишку, которого она увидела в шесть лет за сухими зарослями Кловерхилла распластанным на дровяных козлах с изодранной в клочья спиной. И только тот же самый взгляд голубых глаз наконец позволил Элизабет вспомнить столь далекий страшный день.

     Они с папой и мамой гуляли тогда по Квантокским холмам, успевая насладиться последним летним теплом, и беззаботная Элизабет пряталась от родителей, не подозревая, чем закончатся ее шалости.

     Какие высшие силы заставили ее протиснуться сквозь прутья кловерхилльской ограды и обогнуть сплетенные голые кусты, Элизабет не знала и теперь. Но за этой запущенностью ей открылась совершенно жуткая картина, вероятно, долго потом являвшаяся в кошмарах.

     Отвратительный злой колдун с взлохмаченными волосами и в черных блестящих перчатках – почему-то Элизабет особенно четко вспомнила именно их – стегал кнутом привязанного к бревну мальчика, превращая его спину в какую-то кровавую кашу.

     – Давай, мерзавец, пусть папаша услышит твой крик! – требовал колдун и оставлял новый рубец. – Пусть покрутится в гробу, прежде чем встретится со своим приблудышем на том свете! Ну! Кричи, я тебе говорю! Кричи, трактирное отродье! Я хочу!..

     Почему мальчик не кричал и не плакал, а лишь закусывал губу так, что по его подбородку тоже текла кровь, Элизабет не знала. Сама она на этом месте залилась таким криком, что вспугнула местных птиц, остановила занесенную для нового удара руку мучителя и, кажется, призвала какие-то высшие силы себе на помощь.

     Она сорвалась с места и встала между колдуном и едва дышавшим мальчиком.

     – Я буду кричать! – заявила она, почему-то уверенная, что именно крик удовлетворит колдуна, и не испытывая ни толики страха. Его перекрыла жалость и незнакомая прежде ненависть. – Только не бейте больше! Ему же больно!

      – Angelo custode... – на непонятном языке прошептал мальчик, и только сейчас Элизабет поняла, откуда взялись в ее памяти эти слова и что они означали.

     На ее крик прибежали родители. Что они говорили Джорджу Риду, истязающему брата, Элизабет уже не помнила. Но вот на брошенное колдуном обвинение в воровстве ощетинилась:

     – Он не мог воровать! У него глаза честные!

     Ох, если бы она всегда верила своим же собственным словам – скольких бед удалось бы избежать. У Энтони Рида действительно были кристально честные глаза. Чистые. Голубые.

     Любимые!..

     – Вы не только спасли мне жизнь, но и стали моей путеводной звездой, – продолжал между тем говорить Энтони. – Без вас я ничего не добился бы. Мне хотелось доказывать, хотелось стать достойным вас и вашего внимания...

     – Только скажите, что полюбили меня из благодарности! – стараясь за возмущением скрыть вдруг народившийся страх, заявила Элизабет. – Или что вовсе!..

     Энтони, понимая ее каким-то шестым чувством, прижал ладонь любимой к своему колотившемуся сердцу.

     – Я запомнил вас маленьким ангелом-хранителем с большим храбрым сердцем, – улыбнулся он. – И думать не думал, что однажды вы можете вырасти и превратиться в самую восхитительную девушку на свете. Я потерял голову, едва снова вас увидел. И так и не нашел, иначе ни за что не решился бы признаться вам в любви, сидя на земле, с разбитой головой и благоухая женскими духами.

     Элизабет прыснула. Ну да, со стороны их сцена объяснения, наверное, выглядела донельзя забавной, но какое это имело значение, если они обрели настоящее счастье?

     Элизабет прижалась к груди Энтони, а он уткнулся ей в волосы. Последняя тайна, стоявшая между ними, оказалась позади, и он наконец позволил себе поверить в свершившуюся действительность. А когда Элизабет, нащупав его руку, вложила в нее монетку, – и в твердость ее выбора.

     – Это не простая безделушка, это кельтский оберег, – проговорила она. – Мама подарила мне его при рождении, веря, что он отводит беды. Если это действительно так, я хочу, чтобы он и дальше вас защищал.

     – Но, Лиз, если это память о вашей маме, пусть будет у вас, – попытался было возразить Энтони. – Я не имею права...

     Однако она покачала головой.

     – Мама поняла меня в прошлый раз, поймет и сейчас, – тихо сказала она. – А я хочу быть уверенной, что у вас все хорошо.

     – У меня все хорошо, пока вы рядом, – улыбнулся он, но спорить больше не стал. Спрятал монетку в потайной карман – туда, откуда та не могла бы выпасть, – и благодарно поцеловал Элизабет руку.

     Она снова приникла к нему, безмерно радуя Энтони. Он ничего не мог поделать со своим темпераментом, ему постоянно хотелось ощущать ее тепло, ее близость, но правилами подобные сумасбродства даже супругам предписывались лишь в самых крайних случаях, а Энтони скорее умер бы, чем оскорбил своего ангела новыми дерзостями, если бы она не считала иначе. Не искала его близости. Не пользовалась любым предлогом, чтобы оказаться в его объятиях. Не дышала у его груди так часто и коротко, словно желала того же, что и он.

     Какие уж тут правила?

     – Лиз, – пока еще осторожно, едва слышно, прикоснулся он губами к ее губам, – остановите меня, если нужно. Я не хочу оскорбить вашу стыдливость. Но с вами я забываю, что стал англичанином.

     Элизабет слишком хорошо понимала, о чем он говорит. «Благонравная девица», «показательная холодность», «чтобы незадачливый кавалер даже думать не смел»... Но все это было не про них с Энтони. Не об их чувствах. Не для их настоящего!

     – Разрешаю вам наедине со мной вспоминать о своих итальянских корнях, – поражаясь собственной смелости, шепнула она, а потом еще и пристроила руки ему на шею, чтобы не упустить ни одной секунды обещанного удовольствия.

     Энтони крепче сжал объятия и обжег ее губы с трудом сдерживаемой страстью.

     – Это так опрометчиво, мой ангел, – пробормотал он с легкой хрипотцой, бросившей и Элизабет в жар. Господи, какой разной может быть любовь – и какой упоительно сладкой!

     – Я вас разочаровала? – с просыпающимся лишь с Энтони кокетством спросила она.

     – Вы меня покорили! – выдохнул он и покрыл наконец ее губы пылкими опьяняющими поцелуями.

     *Господи, да за что? (ит.)