Глава четвертая: Черити Уивер
Черити поблагодарила горничную, помогавшую ей снимать свадебное платье и разбирать прическу, и отпустила ее отдыхать. Надо же, она совсем отвыкла от их суетливой услужливости, давно научившись все делать сама. Но жене джентльмена, в отличие от гувернантки, полагалась служанка, а то и не одна, и Черити не имела права нарушать этикет из-за своих предпочтений.
Поначалу ей приходилось туго. Ее родители были состоятельными людьми, державшими подобающий положению штат прислуги, и Черити с детства прибирала личная горничная, не позволяющая юной мисс Миллс учиться самостоятельно надевать платье и укладывать волосы. А потом Черити попала в школу для девочек, и там ей пришлось одолеть эту науку в считаные дни, потому что за растрепанный вид в классе наказывали нещадно, а служанки вместо того, чтобы помогать воспитанницам приводить себя в порядок, лишь смеялись над их неуклюжестью да строили козни тем, кто рисковал пожаловаться на их безделие.
Вспоминать о школе Черити не любила. Из хорошего от нее осталась лишь добрая подруга, живущая на другом конце Англии, и понимание, что за себя надо бороться. Что она и сделала, немедля отвергнув выбранного ей родителями жениха и рискнув начать другую жизнь. К счастью, полученного в пансионе багажа знаний и воспитанного там же характера ей вполне хватало для работы гувернанткой.
Уже тогда Черити понимала, что, выбрав такой путь, она практически теряла шансы удачно выйти замуж, но последний опыт, казалось, навсегда отвратил ее от этого желания. Черити ехала в Ноблхос с твердым намерением наполнять знаниями юные девичьи головки…
…и потеряла свою, едва лишь взглянув в темные внимательные глаза хозяина поместья.
Он к тому времени уже четыре года был вдовцом, но, рассказывая будущей воспитательнице его дочерей о положении дел в семье, говорил о покойной жене с таким чувством, что даже неискушенной Черити было ясно, как он любил ее и любит по сей день.
Его жену звали Фэй. Они обвенчались совсем молодыми и все отмеренные им годы прожили душа в душу, поддерживая друг друга и понимая супруга как самое себя. Они обожали старшую дочь, а младшую миссис Уивер так и не успела взять на руки, скончавшись спустя сутки после родов. Именно она перед смертью заставила мужа пообещать, что он никогда не отправит девочек в школу, и Томас Уивер сдержал данное слово. Почему из множества куда как более опытных гувернанток он выбрал ее, Черити не знала до сих пор. Сама же она не уставала возносить хвалу Господу за то, что он не разгневался на нее за своеволие и позволил найти свое счастье.
А Черити была счастлива. Даже зная, что ей никогда не добиться взаимности от любимого мужчины, она находила радость в его редком внимании и в общении с подопечными.
Доверенные ей девочки оказались спасением от неразделенных чувств, а после – и смыслом жизни, когда любовь к ним превзошла дозволенную наемной работнице и превратилась то ли в сестринскую, а то ли – и вовсе материнскую.
Разница в возрасте между ней и Элизабет составляла всего семь лет, однако это не мешало Черити ощущать себя значительно старше и опытней воспитанницы и нести за нее ответственность. С другой стороны, постепенно они стали хорошими подругами, способными делиться самым сокровенным и иметь железную уверенность в том, что дальше собеседницы эти сведения не уйдут.
Конечно, Черити и не думала рассказывать Элизабет о своих чувствах к ее отцу: та все поняла сама. Черити догадывалась, что рано или поздно это случится, и смертельно боялась реакции Элизабет: все-таки пусть невольно, а она словно бы претендовала на место ее матери в сердце Томаса Уивера, и их дочери такая конкуренция могла быть крайне неприятна.
Однако Элизабет искренне огорчилась лишь из-за страданий наставницы, укоряя отца в слепоте и нежелании возвращаться к полной жизни.
– Мама была настоящим ангелом, – сказала она, глядя на Черити темными отцовскими глазами. У Эмили они были серыми, материнскими, и вообще она казалась юной копией Фэй Уивер, чей портрет и по сей день украшал главный холл Ноблхоса. Быть может, поэтому Черити все эти годы ощущала перед младшей воспитанницей неубиваемое чувство вины и не сумела сблизиться с ней так же, как с Элизабет? – Она всем стремилась помочь и всем желала добра. Уверена, что сейчас, глядя на папу с неба, она очень страдает из-за его одиночества и, возможно, даже не может из-за этого обрести заслуженное блаженство. Ей было бы гораздо легче знать, что возле папы есть человек, любящий и ценящий его так же сильно, как она. Жаль только, что папа в это не верит.
– Быть может, он просто однолюб? – предположила Черити, подписывая тем самым себе приговор. А тогда еще пятнадцатилетняя Элизабет удивленно захлопала ресницами.
– Ну нас же с Эмили он тоже любит! – заявила она, насмешив наставницу, но ничуть не развеяв ее сомнения. И чем дальше, тем сильнее Черити убеждалась в своей правоте. Годы шли, а Томас Уивер оставался все таким же холодным и недоступным.
Разумеется, она ничем не выдавала своих чувств к нему: тут Черити могла поблагодарить ненавистную школу за воспитание сдержанности и умение владеть собой. Ни разу ее голос не дрогнул в ответ на редкое обращение к ней мистера Уивера. Ни разу она не разрешила себе одарить его нежным взглядом, даже когда была уверена, что никто этого не видит. Ни разу не протянула ему руку в знак приветствия, хотя по праву происхождения могла себе это позволить. И, вероятно, до конца дней она вынуждена была бы жить с неосуществленной мечтой, если бы не случай, толкнувший Черити три недели назад открыть дверь в хозяйскую спальню.
Томаса Уивера к тому времени не было в Ноблхосе уже десять дней: вместе с Эшли они отбыли в Аскот, где его лошади участвовали в Королевских скачках и, судя по первым полосам газет, завоевали главный приз. Возвращения победителей ждали лишь на будущей неделе, и потому Черити никак не могла оставить без внимания неяркую полоску света под дверью спальни Томаса Уивера.
Наверное, любая другая в такой ситуации, испугавшись грабителей, подняла бы в доме тревогу, но только не Черити. Какая-то неведомая сила вынудила ее толкнуть дверь…
…и едва не вскрикнуть от представшей ее взору картины.
Томас Уивер – босой, небритый, в выпущенной поверх штанов рубахе – стоял на табурете и привязывал к потолочному крюку толстую веревку с петлей на конце. Лицо его, насколько Черити могла судить в неверном свете свечи, было сосредоточенным и совершенно опустошенным. Губы двигались, то ли читая молитву, то ли шепча проклятия, и Черити, вместо того чтобы позвать на помощь, осторожно вошла, прикрыла за собой дверь и шагнула вперед.
– Я вас люблю! – спокойно и твердо проговорила она, и, наверное, это было лучшее, что она могла бы сказать в такой ситуации. Если подходить к ней с воспитательной точки зрения, то новое потрясение должно было затмить собой старое и хоть на некоторое время привести Томаса Уивера в себя, однако Черити думала вовсе не об этом. Она в секунду осознала, что может потерять любимого человека – не потому, что девочки выросли и больше не нуждались в ее услугах, не потому, что мистер Уивер нашел себе другую спутницу жизни, – а потому, что эта самая жизнь висела сейчас на волоске, и Черити испугалась. Так сильно, что раскрыла свою тайну, а потом, когда Томас вздрогнул, посмотрел на нее полубезумными глазами и, пытаясь спуститься с табуретки, зацепился за нее и упал на колени, она опустилась рядом, обхватила его за голову, прижала ее к своему плечу.
– Позор!.. Бесчестье!.. Такое пятно!.. Никогда!.. – с болью выдыхал он, а Черити не пыталась расспрашивать, понимая, что сейчас это бесполезно, только гладила по спутанным волосам и шептала о своих чувствах. Говорила, как давно его полюбила. Как с каждым днем ее нежность и привязанность к нему росли. Как она восхищается им с самого первого дня их знакомства: его отцовской заботой, его преданностью, его силой духа. Она не пыталась укорить мистера Уивера безрассудством и безразличием к будущему дочерей, которые после его смерти могли остаться без крова, понимая, что такой человек, как он, никогда не решился бы на самоубийство в здравом уме. Просто с ним случилось что-то страшное, на несколько мгновений помутившее рассудок, и Черити могла лишь благодарить Господа за то, что тот позволил ей в эти самые мгновения оказаться рядом с любимым и вытащить его из пучины отчаяния.
Когда его губы вдруг стали покрывать поцелуями ее щеки, глаза, губы, Черити и не подумала оттолкнуть. В ту ночь она была готова на все, лишь бы вернуть Томасу Уиверу самого себя и доказать, что нет на свете такой проблемы, которая не имеет решения. Он должен был знать, как она нуждается в нем и как хочет быть рядом, чтобы никогда у него не возникало даже мысли об одиночестве и желания оборвать все разом, даже если этот путь казался куда как проще дальнейшего существования. И Черити сама обнимала, сама целовала, отдаваясь его рукам и ни о чем не жалея. Велика ли плата за жизнь любимого? Или, быть может, это даже награда за верность и следование своим убеждениям? Потому что рядом с Томасом Черити узнала настоящее женское счастье. Пусть лишь раз, пусть тем самым окончательно попрощавшись с возможностью когда-то выйти замуж, Черити сделала свой выбор и знала, что, повторись все снова, она не пошла бы иным путем. Не отказалась бы от подарка судьбы и восторга близости любимого.
Она ушла от него еще до зари, надеясь только, что сумела привести Томаса Уивера в чувство и раз и навсегда отвратить его от мыслей о грехе самоубийства. И меньше всего ожидала, что он в тот же день предложит ей стать его женой.
– Я виноват перед вами, мисс Миллс, – сдержанно и напряженно говорил он, а она вспоминала лишь его горячечный шепот и свое имя в предававшем дыхании. – Я не имел права пользоваться ни вашим участием, ни вашим отношением ко мне. Если вы найдете в себе великодушие поверить в мое раскаяние и принять в качестве извинений предложение стать моей женой, я буду чувствовать себя обязанным вам до конца моих дней.
Худших слов после общей ночи он не мог и придумать.
Черити поджала губы.
– Быть может, это я воспользовалась вашей слабостью и заманила в ловушку, чтобы стать миссис Уивер? – вызывающе предположила она. – Знала, что честность не позволит вам уйти от ответственности, и решила не упускать свой шанс?
– Это не имеет значения, – неожиданно ответил Томас Уивер. – То, что вы сделали для меня и моей семьи, достучавшись до моего разума, может быть лишь в малой степени компенсировано нашим браком. Я бы не осмелился настаивать, если бы знал о вашем равнодушии ко мне. Но ваши чувства тешат меня надеждой, что я все же сумею хоть немного возместить нанесенный вам ущерб. Прошу, не лишайте меня этого утешения лишь из гордости. Я постараюсь сделать все, чтобы вы не пожалели о своем согласии и не раскаялись в своей доброте!
У Черити не хватило мужества отказать ему. Не из своей любви, а из сострадания к этим затравленным глазам и страха, что ее решение может снова толкнуть его к непоправимому. О том, что стало тому причиной, он так и не сказал, и Черити не решилась расспрашивать. Быть может, когда-нибудь она завоюет его доверие настолько, что он сам захочет делиться с ней печалями и радостями. Пока же следовало довольствоваться малым и не гневить бога своими жалобами.
Когда выяснилось, что ребенка в этом обоюдном безумии она не зачала, Черити предложила разорвать помолвку, пока та не стала достоянием широкой общественности, но мистер Уивер лишь покачал головой.
– Возможно… – начал было он, но не договорил, а Черити вдруг осознала, что, подари она любимому сына, и ему можно будет не беспокоиться за будущее своей семьи. Вряд ли и Томас Уивер этого не понимал, а значит, их брак стоило считать лишь обоюдовыгодным делом.
Больше поводов для отказа Черити не искала. Со спокойной совестью произнесла у алтаря клятву верности и теперь с замиранием сердца прислушивалась к шагам за дверью, пытаясь угадать, пройдет ли Томас мимо ее спальни в свою или заглянет, хотя бы чтобы пожелать всего доброго. Все-таки сегодня была их первая брачная ночь, и даже по правилам этикета он должен был провести ее в комнате жены. Однако нынче от мистера Уивера можно было ожидать чего угодно, и Черити не знала, есть ли у ее надежд хоть крошечное основание.
Стрелка на часах приближалась к полуночи, до которой Черити дала время своему ожиданию. Как только сменится день, она отправится в постель и навсегда расстанется с наивными мечтами еще когда-нибудь испытать близость любимого. Она справится с этой болью, как справлялась предыдущие десять лет, довольствуясь ролью друга, а не жены. В конце концов, говорят, даже те, кто выходит замуж по любви, зачастую испытывают в постели такое разочарование, что потом ждут прихода мужа с ужасом, а не с предвкушением. Черити это не грозило: несмотря на состояние Томаса, его нежность по отношению к ней не знала предела, и она желала лишь, чтобы их ночь никогда не заканчивалась. А теперь считала секунды, ненавидя каждую из них и все сильнее впиваясь ногтями в ладони, чтобы не позволить слезам взять свое.
– Черити?..
Она вздрогнула, не понимая, как могла пропустить его шаги и не заметить открывшейся двери. Кажется, слезы все-таки прорвались наружу, застлали глаза и намочили щеки, потому что мистер Уивер, взглянув ей в лицо, неожиданно подошел ближе и опустился перед ней на колени.
– Если вы… – выдохнул он, тщетно стараясь подобрать слова. – Если не желаете… Не пугайтесь, я не стану вас принуждать. Я должен был прийти, чтобы не вызвать ненужные слухи, способные унизить вас. Я просто побуду в вашей комнате какое-то время…
Черити, во второй раз в жизни потеряв самообладание, вцепилась ему в руки. Быть может, промелькнувшее в его голосе сожаление ей только почудилось, но она не могла испытывать судьбу.
– Если я вам хоть немного не безразлична… – лихорадочно забормотала она. – Если вы не испытываете отвращения, прикасаясь ко мне…
– Черити?!.. – изумленно воскликнул он, но она замотала головой.
– Вы знаете о моих чувствах к вам! Я не требую от вас взаимности, но самым большим унижением будет для меня ваше пренебрежение! Раз уж вы назвались моим мужем…
И снова легкие нежные поцелуи оборвали ее исповедь. Черити закрыла глаза, отдаваясь любимому. Вот оно – счастье! Ее личное. Заслуженное. Выбранное…