Глава сорок пятая: Первая ночь (16+)
Дорогие читательницы! Если вы считаете, что в викторианском романе не должно быть интимных сцен, пожалуйста, просто пропустите эту главу. Мне она показалась необходимой. Приятного чтения!
Энтони с трудом верил с то, что произошло с ним в последние несколько часов, и только совершенно материальные вещи заставляли его убедиться в реальности этих событий.
Например, привезенное Элизабет специальное разрешение на брак, полученное в Коллегии юристов и дававшее право его обладателям играть свадьбу в любой церкви в любое время. Энтони когда-то попросил невесту хранить эту бумагу у себя, чтобы она не потерялась во время ремонта в Кловерхилле, и именно ее наличие в саквояже мистера Уивера сделало их скоропалительный брак возможным.
Или брачный договор, подписанный шестым марта – днем, до окончания которого оставалась всего пара часом и который принес Энтони совершенно невероятный подарок. Шестого марта осуществилась самая главная его мечта, и что в сравнении с ней значили все предыдущие метания, неудачи и страхи? Элизабет сказала у алтаря «да», доверившись Энтони и положившись на него, и словно бы осенила крестным знамением, дав всепреодолевающую уверенность в том, что он справится с любыми трудностями. Не мог не справиться, когда рядом с ним был настоящий ангел. Пусть даже теперь этот ангел предпочитал другое имя.
– Лиз, вы с ума сошли, решившись пойти за меня замуж...
Полумрак, едва закрывшаяся за ними дверь его съемной квартиры – и жаркие, нетерпеливые, долгожданные, лишающие всякого разума поцелуи. Теперь он имел на них право. На них – и на самую желанную девушку на свете.
– Я резок, ревнив, я не умею держать язык за зубами, когда того требует случай! Я обещал сделать вас счастливой, а сам только обижаю...
Она умудрилась прыснуть ему в губы.
– Да и я далеко не ангел, мистер Рид, – веселым и все же чуть подрагивающим от их близости голосом отозвалась Элизабет. Энтони мотнул головой, прижимая ее еще крепче.
– Вы мой ангел! – без единого сомнения выдохнул он. – Мне без вас жизни нет!
Элизабет коснулась его щеки.
– Мне без тебя тоже, Энтони... – шепнула она, стирая последнее препятствие между ними. Он больше не был чужим для нее человеком, она окончательно приняла его в свое сердце, как мистер Уивер принял непутевого зятя в свою семью, став на их свадьбе свидетелем и искренне радуясь за счастливую дочь.
Они отпраздновали свадьбу в «Рулс», заказав помимо всего прочего фирменный Лестерширский пирог, подаваемый в ресторане исключительно по средам*, и этот факт вкупе со всеми остальными неожиданно избавил Энтони от угрызений совести, вызванных лишением Элизабет полноценного торжества из-за собственных проблем. Они не могли бы выбрать более удачный день для свадьбы, даже если бы старались. Само провидение было на их стороне – и стоило ли в таком случае сомневаться в том, что они с Элизабет правильно поступили? Пусть на месяц раньше запланированного, пусть в отсутствие друзей и родных – главное, что они теперь были вместе!
– Лиз!.. – голос начал предавать от одного лишь предчувствия скорого блаженства. Энтони столько раз пережил этот момент во снах, но те не шли ни в какое сравнение со сгустком нынешних эмоций и ощущений. Узнать Лиз настоящей, почувствовать пальцами жар ее тела, вкусить настоящую близость – теперь уже не только духовную. Давно ли мечтать даже о ее внимании не смел – а теперь все страхи позади. Они одни, они принадлежат друг другу, они созданы друг для друга – и у них целая ночь, а следом – и долгая сладкая жизнь. И только один момент не давал еще Энтони покоя: – Счастье мое! Ты знаешь, что произойдет? Тебе рассказывали о супружеской постели?
Наверное, еще пару часов назад такой вопрос показался бы ему верхом неприличия, но сейчас от аромата женской кожи в голове что-то помутилось и все наносные эмоции пропали, оставив только самое главное. Энтони должен был позаботиться о своем ангеле, чтобы она не осталась разочарованной после первой брачной ночи, и стыд в таком деле был лишь ненужной помехой.
– Черити... объясняла... – задыхаясь от его поцелуев, пробормотала Элизабет. Дерзкие, обжигающие – Энтони терзал уже не только ее губы, он волновал шею, чуть приоткрытые плечи, изумительно чувствительную ложбинку в расстегнутой горловине, и от этого шумело в голове и путались мысли, а руки норовили лишь сильнее прижать любимого к себе и ни на секунду не позволять отодвигаться. – Я не боюсь, даже не думай!.. Я хочу быть с тобой!.. Я хочу всегда быть с тобой!..
– Лиз!..
Элизабет не помнила, когда он успел вынуть ее из пальто, но почти ненавидела его сюртук, который не позволял ей почувствовать настоящее тепло мужа. Позволительно ли было девице самой проявить инициативу? Черити говорила вскользь, смущаясь больше падчерицы и стараясь как можно быстрее проскочить непристойные места. Элизабет поняла суть, но эта суть не отвечала ни на один из ее вопросов. Не позволяла чувствовать себя хоть сколько-нибудь уверенной. И не оправдывала все усиливающееся томление, которое теперь разливалось по всему телу, то бросая Элизабет в стыд, то вырывая из него и наделяя неимоверной, совсем не свойственной ей храбростью.
И, кажется, сейчас был именно такой момент.
Элизабет вцепилась в первую попавшуюся пуговицу, с силой и обидой выдавила ее из петлицы. В секунду поцелуи стали еще жарче. Удерживая ее одной рукой, второй Энтони стянул с себя сюртук, бросил его куда-то на пол, тут же забыв о его существовании. За ним последовал жилет – еще одна отвратительная преграда между ним и любимой.
Элизабет обхватила его за шею, судорожно провела ладонями по влажной горячей коже, бесстыже забралась пальцами под ворот.
Господи, она даже представить себе не могла, как это приятно! Энтони чуть напрягался от ее прикосновений и еще сильнее сжимал объятия, а она душой чувствовала, что ему это нравится! А если... Если он и рубашку снимет... Если Элизабет коснется его обнаженной груди... Если узнает, какая она на ощупь... Если найдет подушечками пальцев сильно колотящееся сердце...
Дыхание сорвалось, опалив щеки. Энтони уткнулся лбом ей в лоб, словно прося передышки.
– Лиз, я не могу не спросить, пока еще не совсем потерял голову, – ох и голос: за одно только то, что она слушала его, Элизабет чувствовала себя грешницей. Но Энтони не был бы самим собой, не задай он этот вопрос: – Если тебе неуютно здесь... Мы уже послезавтра вернемся в Кловерхилл. Всего две ночи... Если хочешь подождать...
– Ты же не рассчитываешь, что я соглашусь? – не узнавая себя, искушающе промурлыкала Элизабет.
– Не рассчитываю, – с читаемым облегчением выдохнул Энтони. Он настолько на это не рассчитывал, что, несмотря на полный сумбур в голове после предложения Элизабет, додумался-таки дать горничной указания сменить постельной белье и отпустить ее домой до самого утра. Раздеть жену Энтони рассчитывал без ее помощи. Джулии безумно нравилось, когда от платья ее освобождал мужчина, а Энтони находил это весьма забавным и не видел ничего зазорного в том, чтобы обнажать женщину самолично. Теперь он мог справиться с многочисленными шнуровками и крючочками лучше всякой горничной.
Да какая там горничная, когда руки уже сами вовсю хозяйничали на лифе платья Элизабет, борясь с упрямыми застежками, а Энтони снова целовал – еще глубже, еще исступленнее. Ее руки зарылись ему под волосы, и Энтони чувствовал, как напряжены ее пальцы и как неспокойно дыхание. Могла ли она отвечать ему зеркальной страстью? Или все же нервничала из-за его напора и своей невинности и неосведомленности?
– Лиз?..
– Ах, Энтони, только не отпускай меня! – перехваченным голосом пробормотала она. – Никогда-никогда не отпускай!
Нет, и про поцелуи она ничего не знала. Почему от них слабели ноги? Почему от них ныла грудь? Почему от них исчезала всякая стеснительность и так хотелось большего? А что же будет, когда Энтони справится с этим платьем?
Он не давал ей ни секунды продыху. Едва отрывался от зацелованных губ, тут же снова приникал к шее, пробираясь все дальше в бесстыдно расстегнутый лиф, и только нижняя сорочка мешала ему окончательно свести Элизабет с ума.
– Лиз, душа моя, в доме, кроме нас с тобой, никого нет, – чуть опьяненным голосом сообщил Энтони и ткнулся губами ей в висок. – Можно мы избавимся от этого изумительного платья прямо здесь? Боюсь, в нем ты просто не сумеешь подняться по здешней лестнице.
Элизабет неловко улыбнулась, не в силах сразу вынырнуть из накрывших ощущений.
– Тебе теперь можно все, что угодно, – отозвалась она. – Мне положено лишь подчиняться, – тут Элизабет поймала его встревоженный взгляд, коснулась щеки любимого чуть дрожащей рукой. – Не обидишь. Не оскорбишь, – прошептала она. – Только не когда мы вместе.
Платье, юбки, кринолин, корсет – все оказалось на полу. Это с Джулией Энтони мог позволить себе не торопиться, сейчас же от каждой потерянной секунды будто бы зависела жизнь. Он тщетно старался успокоить дыхание, осторожно вынимая из прически возлюбленной удерживающие локоны шпильки, а Элизабет вдруг словно бы увидела себя с мужем со стороны. Она – в простой, светлой, короткой – лишь чуть ниже колен – сорочке, с обнаженными плечами и распущенными по спине волосами и он – в свободной белой рубашке с закатанными – когда только успел? – рукавами и двумя узкими полосками подтяжек, поддерживающими черные брюки и почему-то действующими на Элизабет совершенно неправедным образом; и она заулыбалась, вдохновленная этой новой и невероятно правильной картиной.
– Я люблю тебя! – от всей души выдохнула она. Энтони подхватил ее на руки и горячо поцеловал.
– Честное слово, я держусь из последних сил, – признался он. – Лиз, ты так хороша, так желанна, что не обессудь. Я больше не остановлюсь.
– Я больше не позволю тебе остановиться, – пробормотала Элизабет и снова обхватила его шею руками, притягивая к себе, целуя, требуя, откликаясь. Почувствовала, как от любимого полыхнуло жаром, и сама загорелась. Снова зашумело в голове, снова исчезли все лишние мысли, оставив лишь желания. И Элизабет позволяла себе тем больше, чем больше позволял себе Энтони. Кажется, она сама расстегнула все до единой пуговицы на его рубашке еще до того, как он уложил ее на кровать, и Энтони оставалось лишь сдернуть ее с плеч, чтобы Элизабет получила возможность прижать ладони у его обжигающей коже. Энтони сорвал дыхание, едва выдавив ее имя, а она заскользила руками по его груди, невольно отмечая сухощавость мужниной фигуры и столь же невольно жалея о том, что не имеет возможности разглядеть его как следует. Впрочем, у нее еще будет такая возможность, а пока... пока...
Его ладони тоже задвигались по ее телу, а губы, губы...
Ох, не хватало смелости даже открыть глаза, но неужели он?..
Элизабет прогнулась, желая быть еще ближе. Дыхание сбилось, в груди стало горячо и тревожно.
– Энтони...
Он с трудом удержал себя от того, чтобы рвануть ее сорочку обеими руками, освобождая путь к вожделенному, лишь бы ни на секунду не отрываться от восхитительной вожделенной груди. Энтони сам не понял, как решился вот так, сходу, ошеломить своего ангела, да только в его руках трепетало не бестелесное и бесстрастное существо, а самая настоящая женщина, которая дышала, горела, двигалась и сама не чуралась лишающих разума нежностей. Ох уж эти ладошки, исследующие лопатки, плечи, шею, зарывающиеся под волосы, чтобы еще сильнее прижать к себе, и в эти секунды Энтони слышал глубокий протяжный вздох – почти что стон. Элизабет впитывала его ласки, действительно позволяя все, что угодно, и совершенно явно испытывая от них удовольствие.
– Лиз, пожалуйста, пожалуйста, только не бойся...
Он скользнул рукой ей под сорочку, осторожно, почти невесомо касаясь ее живота, оглаживая его, спускаясь к бедрам, все еще защищенным нижнем бельем, не дающим никакой возможности продолжать.
И попробуй тут не испугай невинную девушку!
– Лиз!..
Она словно поняла – или сама хотела того же самого? Потянулась непослушными пальцами к бантикам на сорочке, развязала один, второй...
Откуда только прорвалась итальянская сущность? Энтони напрочь забыл английский язык, английскую сдержанность, английские правила. Он желал свою женщину и видел, что и она желает его. И не было больше никаких страхов и никаких препятствий.
– Liz! Il mio miracolo! La mia felicità! Ti ho sognato per tanti anni e non ho nemmeno il coraggio di pensare che un giorno potrei chiamarti anche tu! Tu sei perfetto! Voglio guardarti per tutta la vita! Voglio stare con te ogni notte! Non ho mai la forza di rinunciare a te, la mia tentazione! Il più dolce, il più dolce! Mi stai facendo impazzire con uno sguardo e lei non lo sai! Voglio tanto renderti felice! Ti renderò felice! Fidati di me! Рer favore! Come sempre fidata!**
Он еще говорил какие-то нежности, но Элизабет впитывала лишь его голос – совершенно преобразившийся в этой страстной итальянской речи. Бархатом ласкал он ее душу и таким же бархатом окутывали тело его поцелуи. Сначала легкие, осторожные, будто ищущие границу дозволенного, но Элизабет стерла все границы. И следом исчезли слова, исчезла робость. Его руки, его губы, его горячее дыхание – его разорванное в клочья дыхание – почему-то лишь его она и различала в этом обоюдном безумии. Слишком важным казалось, чтобы он ни на секунду не останавливался. Как хорошо, что Элизабет ничего не знала о близости раньше, – иначе разве смогла бы так спокойно ждать свадьбы? Этот огонь, охвативший все тело, казалось, невозможно потушить, а Энтони все сильнее распалял его, скользя по влажной коже, сдавливая, глядя, лаская до полного исступления. Чего он ждал, Элизабет не знала. Ее уже не страшила даже обещанная Черити боль. Она хотела этого соития – не только мыслями, желая стать Энтони настоящей женой, – но и телом, словно бы требующим его себе и нуждающемся в нем больше всего на свете. Но она не знала, как объяснить, как позвать и можно ли вообще об этом говорить. Только вместе с одним из неудержимых стонов с мучением выдохнула его имя.
Энтони стиснул ее в объятиях, словно вдавливая в собственное тело. Он никак не мог насытиться ее вкусом и ее эмоциями. Всё было не так, как он себе представлял. Не вынужденная прелюдия, в которой лишь любопытство и подстегивало интерес, а неукротимое желание изучать, узнавать, не оставляя ни одного нежнейшего дюйма неисследованным. Привыкать, приручать, растворяясь в ее отзывчивости и такой сладкой страсти, упиваться каждым новым поцелуем, осознавая, сколь многое судьба ему подарила. Он забыл о себе, желая только выполнить дважды данное Элизабет обещание, но ее невысказанная просьба прошила молнией, добравшись до самой сущности. В секунду стало невозможно терпеть. Он скрасит боль первого раза – сумеет, теперь уже не было в этом сомнений. Только не торопиться. Только дать ей возможность самой все решить.
Энтони на мгновение зажмурился, огладил ее бедра, приподнимая колени. Словно тоже в первый раз. Словно все забыто и все заново познается. С любимой. С единственной...
– Fidati di me***, – еще раз шепнул он. Элизабет крепко обхватила его за шею, ища поцелуев. Уже чувствовала его между ног, уже прижималась, раскрываясь навстречу.
Горячо... скользко... так приятно...
Так желанно...
Еще чуть-чуть... Еще...
– Энтони!..
Он подхватил ее под выгнувшуюся спину, поймал губами вскрик незваной боли. Прижал одной рукой к груди, второй бережно лаская ее напрягшееся бедро.
– Лиз! Любимая моя! Желанная моя! Все позади! Не пугайся, я не стану дальше мучить тебя...
Она замотала головой, еще сильнее стискивая руки на его шее.
– Пусть так... Не уходи... Мне так нужно... Ты так нужен мне, Энтони!..
У него теплом плеснуло в груди.
То ли ангел – то ли самая искусная обольстительница.
Энтони напряженно улыбнулся, осторожно касаясь губами ее губ.
Он не рассчитывал сегодня на многое, считая своим долгом как можно деликатнее познакомить любимую с новой стороной жизни, но, кажется, Элизабет думала иначе. Она осторожно погладила его по плечам, будто бы изучающе двинулась вниз по спине, замерла на пояснице, чуть сдавленно вздохнула. У Энтони промелькнула шальная мысль, что она хочет, но не решается пойти дальше, однако тут Элизабет вдруг шевельнула бедрами, подавшись вперед, и Энтони с трудом сдержал блаженный стон. Что бы он ни говорил, как бы ни собирался поступить, а такого возбуждения, как с Лиз, еще никогда не испытывал. Тут одно неловкое движение – и будет довольно. А ей, кажется, хотелось большего.
– La tentatrice[4], – забавно пробормотал он и чуть вызывающе провел ладонью по нежной белой груди. Элизабет сдавленно охнула, забывая о недавней боли. Низ живота затянуло прежней неудовлетворенностью.
– Мистер Рид, вы, кажется, бессовестно пользуетесь своей безграничной властью надо мной? – лукаво упрекнула она Энтони, с удовольствием гладя его спину. Он потерся носом о ее нос, и не думая убирать руку с ее груди.
– Я лишь подчиняюсь вашим желаниям, миссис Рид, – хрипловато вернул он остроту и вдруг снова перешел на итальянский: – Non voglio fare niente come eseguirli nel miglior modo possibile[5].
Элизабет чуть слышно вздохнула.
– La cosa più importante che hai già eseguito[6], – шепнула она, вырвав секунду признательности у сладостной дрожи, и следом красноречиво выгнулась от заставшего ее врасплох удовольствия...
---------
*Среда считалась в викторианской Англии исключительно удачным днем для свадеб (прим.авт.)
**Чудо мое! Счастье мое! Я мечтал о тебе столько лет и даже мыслить не смел, что однажды смогу назвать тебя своей! Ты само совершенство! Я хочу любоваться тобой всю жизнь! Я хочу быть с тобой каждую ночь! Мне никогда не хватит сил отказаться от тебя, мое искушение! Самая нежная, самая сладкая! Сводишь с ума одним взглядом и сама об этом не знаешь! Я так хочу сделать тебя счастливой! Я обязательно сделаю тебя счастливой! Только доверься мне! Пожалуйста! Как всегда доверялась! (ит.)
***Доверься мне (ит.)
[4]Искусительница (ит.)
[5]Ничего так не хочу, как исполнить их в лучшем виде (ит.)
[6]Самое главное ты уже исполнил (ит.)