Глава сорок седьмая: Томас Уивер

     Томас Уивер возвращался домой.

     Он пропустил утренний поезд в Тонтон, чтобы купить в столице подарок жене: в качестве извинения за то, что не взял ее с собой, – и в качестве признания ей в самых глубоких чувствах.

     Вдруг оказалось, что говорить о них Томас разучился.

     Вдруг оказалось, что они у него есть, а Томас был уверен, что те умерли вместе с Фэй и не способны воскреснуть.

     Вдруг оказалось, что и сам он жив и что жизнь – это вовсе не череда однообразных дней, в один из которых неминуемо должна была прийти смерть, а истинное удовольствие, обещающее в скором времени стать настоящим блаженством.

     Томас, много лет сокрушавшийся по поводу отсутствия наследника, теперь просто ждал появления их с Черити малыша на свет, представляя себе его серьезные глазки, его крохотные пальчики, его неловкую улыбку, млея от этого и не делая различия между мальчиком и девочкой. Он знал, что будет обожать своего малыша, как теперь обожал его мать, хотя сумел признаться себе в этом совсем недавно.

     Томас не знал, когда начал испытывать к Черити нежные чувства. Совсем не такие, какие вызывала у него Фэй, – не было нынче того взрыва эмоций, того сгорания на огне, той вечной веселой борьбы, лишь подстегивающей неугасающую страсть. Возможно, потому что Томасу тогда было на двадцать лет меньше, возожно, потому что Черити была слишком не похожа на его первую жену, – но, кажется, именно этой непохожестью она и сумела завоевать его сердце.

     Скромная, спокойная, заботливая – но очень сильная: ее внутренний стержень Томас почувствовал при первом же знакомстве; наверное, потому и взял на работу. Чтобы воспитать оставшихся без матери девочек, нужен был характер, и Черити, несмотря на молодость и отсутствие опыта в должности гувернантки, несомненно им обладала. Дальнейшие события показали, что Томас не ошибся в своем решении. Правда, даже в самом чудном сне ему не могло присниться, что она станет его женой. Томас испытывал к Черити уважение и благодарность, но ни в том, ни в другом не было и толики нежности. Откуда она взялась потом, стоило только догадываться.

     Черити, став миссис Уивер, окружила Томаса невиданным ранее теплом и уютом. Она словно укутывала его в свою любовь, защищая от былых и новых невзгод, отогревая давно замерзшее сердце, открывая глаза на все те прелести жизни, от которых он столько лет отказывался. Ему было легко с ней. Ему было интересно с ней. Он все сильнее нуждался в ее обществе, в один прекрасный день перестав испытывать перед ней чувство вины за свой ужасный поступок и поняв, что может искупить его таким образом, против которого даже Черити не станет возражать. Господь подарил ему еще один шанс любить и быть любимым, и Томас больше не стал от него отказываться.

     Наверное, не разыграйся перед его глазами история отношений старшей дочери и ее поклонника, Томас долго бы еще не признавался в появившихся чувствах к жене даже самому себе. Но в этой буре эмоций молодой пары куда как ярче вспыхивали его мысли о Черити – и душа наполнялась давно забытым светом, и хотелось немедленно увидеть ее: взглянуть в глубокие синие глаза, коснуться тонких музыкальных пальцев, услышать ласковый и всегда чуточку взволнованный голос, словно бы Черити молчаливо спрашивала его согласия с любыми своими словами. Почему он целых десять лет этого не замечал? И почему, чтобы впустить в свой серый мир счастье, ему понадобилось совершить столь отвратительный поступок, как унижение женщины и лишение ее невинности?

     Три недели до свадьбы он провел, как в аду. Даже проблема оказаться в тюрьме отошла на второй план перед убийственными угрызениями совести. Томас не мог понять, почему он сорвался и как после такого поступка должен смотреть в глаза мисс Миллс. Даже то, что она согласилась простить его и выйти за него замуж, почти не искупало вины, а крайняя степень неопределенности их дальнейших отношений еще больше нервировала. Если бы Черити сразу забеременела, было бы проще: у Томаса появились бы хоть девять месяцев, чтобы притереться к молодой жене, понять, чего она хочет, и решить, как им жить дальше. В сложившихся же обстоятельствах решение необходимо было принять в срок до первой брачной ночи, а это оказалось непосильной задачей.

     Им было хорошо во время той единственной спонтанной близости: даже в почти неадекватном состоянии Томас чувствовал наслаждение Черити и, быть может, именно оно стало той отправной точкой, с которой началась его новая жизнь. Фэй при всей их взаимной любви постели побаивалась, и Томас не мог ее за это винить. Их обоюдный первый раз вышел совсем горьким, и с опыта прожитых годов Томас понимал, что иначе и быть не могло. Он ничего не умел, Фэй совсем ничего не знала. Кое-как они продрались сквозь ее невинность, кажется, напрочь убив все желание Фэй. Пока она поправлялась, пока они пытались хоть как-то приспособиться, выяснилось, что Фэй ждет ребенка. Томас выдержал оба испытания воздержанием, как подобает истинному британцу: спокойно и верно.

     После родов и восстановления они с Фэй приложили немало усилий, чтобы наладить интимную жизнь, и Томас был благодарен жене за терпение и понимание. Она не получала особого удовольствия в постели, но никогда не отталкивала его и даже, кажется, чувствовала какую-то непонятную вину за то, что не способна сделать мужа по-настоящему счастливым. Томас ни разу не принуждал ее к близости, считая, что таков его крест, и искренне радуясь тому, что во всем остальном у них с Фэй столь глубокое взаимопонимание и глубокая любовь.

     После ее смерти у него были женщины: какие-то – за деньги, какие-то – по собственной воле, но ни с одной из них он не испытывал того непредсказуемого, своевременного, да просто совершенно невозможного восторга, что испытал с Черити. И дело оказалось не только в физическом удовлетворении, но и в отражении его восторга в глазах доверившейся ему женщины. И именно этот восторг, после преследующий его три недели, тревожащий в малоприличных снах, от которых Томас, казалось, избавился еще в далекой юности, невольно читаемый в быстрых взглядах Черити, позволил ему сделать решительный шаг и зайти в комнату молодой жены. Надеялся ли он тогда на новую близость? Было бы ложью сказать нет. И все же предложил Черити выбор.

     И она выбрала, не испугавшись и подарив Томасу всю себя вместе с этим ставшим еженощным восторгом и ни с чем не сравнимым наслаждением. Даже забеременев, Черити отказалась отпустить его от себя, как Томас ни увещевал, что способен подождать во благо ее и их будущего ребенка. Но ей нужна была эта близость самой, и он перестал сопротивляться. Лишь ощущал себя обласканным судьбой и раз за разом мысленно клялся сказать Черити, как много она для него значит.

     И почему-то все время откладывал. Боялся, что не поверит, – все-таки десять лет даже женщину в ней не замечал, а тут вдруг растекся патокой, едва появился шанс, что она родит ему наследника. И пусть эта новость была для него самой большой радостью за последние пятнадцать лет, она вовсе не родила в его душе нежные чувства к жене, а лишь позволила убедиться в их существовании. Эти самые чувства после позволили ему окружить Черити заботой и вниманием, находя в этом не обязанность, а самое настоящее удовольствие. Фэй носила обеих дочерей легко, а Томас был слишком молод, чтобы оценить, сколь многим ей обязан, зато теперь наслаждался каждой минутой этого удивительного счастья, не брезгуя, как боялась Черити, не испытывая ни толики раздражения из-за ее недомогания, а искренне желая разделить с ней тяготы этих девяти месяцев поровну и сделать все, чтобы Черити радовалась скорому появлению на свет их малыша не меньше него.

     Уехать от них обоих даже на пару дней оказалось неимоверно сложно, и лишь мысль о том, что от его поддержки зависит счастье дочери, заставило Томаса сдвинуться с места.

     Идея Элизабет ему не понравилась. Он настаивал на том, чтобы просто одолжить Энтони Риду необходимую для покрытия долгов сумму, и был готов начать разговор именно с этого, еще стоя на пороге его квартиры. Но, увидев целую россыпь эмоций на лице будущего зятя при виде них с Элизабет, понял, как был не прав. Здесь была и растерянность, и недоумение, и горячая радость от встречи с любимой, и острый страх потерять ее навсегда, объяснившие Томасу, что своим предложением он лишь унизит мистера Рида в глазах возлюбленной, а ему и так слишком трудным путем далось нынешнее уважение, чтобы ставить его под сомнение даже из самых благих намерений.

     Томасу понадобилось время, чтобы смириться с мыслью о неизбежности поспешной свадьбы любимой дочери. Не такой он, конечно, ее себе представлял, желая не отказать Элизабет ни в одной заслуженной ею радости и устроить для нее перед расставанием настоящий праздник. Однако оказалось, что есть вещи куда как более важные, нежели присутствие в церкви полного списка родственников и свадебный завтрак в саду Ноблхоса. В конце концов, гостей можно было собрать и после возвращения молодых из Лондона. А вот позволить им ощутить себя по-настоящему счастливыми – это задача была не из простых, и, пожалуй, именно такое вот сумасбродство, что задумала дочь, и оказалось единственно правильным решением. Они с Энтони любили друг друга, они были помолвлены, так какая разница, сыграли бы они свадьбу на месяц раньше или на месяц позже? Никто не мог сказать, когда приходит настоящее «вовремя», и после своей свадьбы Томас в этом убедился. Поэтому и предоставил Элизабет право действовать на свое усмотрение. Отошел в самый ответственный момент, отвернулся, чтобы не мешать влюбленным, и вскоре убедился, что не ошибся.

     Этот неподдельный восторг что в глазах дочери, что в глазах ее новоявленного мужа ни с чем нельзя было спутать. Энтони Рид в течении всей церемонии смотрел лишь на свою невесту и явно видел только ее одну, и ждал ее ответа на вопрос священника о добровольном согласии на брак так, словно от него действительно зависела его жизнь. Как будто не Элизабет почти прямо предложила ему обвенчаться немедля, а он выкрал ее у родителей или уговорил на тайный брак и не мог быть уверен, что она согласится. А потом от него полыхнуло таким счастьем, что Элизабет зарделась без единого его слова, а Томас тайком перекрестил их обоих, благословляя на долгую хорошую жизнь.

     Он вполне доверял Энтони, чтобы потом со спокойным сердцем поехать ночевать в гостиницу, а с утра, даже не навещая молодых, отправиться в один из лучших ювелирных магазинов Лондона. Он давно хотел подарить Черити тиару – обязательно с сапфирами, оттенявшими изумительно чистый цвет ее глаз, – но все не находил повода. Черити отличалась удивительной скромностью и даже самые простые украшения надевала лишь при необходимости, и Томас не знал, как объяснить ей свою причуду, чтобы не поставить в неловкое положение ни ее, ни себя, но все же решил больше не откладывать. Подарит, признается в сердечной привязанности – разве Черити не достойна этого? И разве не этого так смешно, по-юношески, хотелось?

     С выбором он долго не колебался. Узенькая тиара с лебедем в центре – почему-то Черити напоминала ему именно эту птицу: то ли из-за своих белоснежных волос, то ли благодаря своей бесконечной верности – стоила, пожалуй, больше, чем Томас планировал потратить, но была слишком хороша, чтобы отказываться от нее и подбирать что-то попроще. Все равно Черити никогда не узнает ее цены – разве что поверит в глубину его чувств, но тогда та и вовсе перестанет иметь значение.

     Таким образом, выполнив все запланированное и вполне удовлетворившись пребыванием в столице, Томас двинулся на вокзал, где купил билет до Тонтона. Удобно расположился в купе первого класса. На столике лежал свежий номер «Таймс», и, чтобы скоротать время в пути, Томас углубился в чтение. Однако дойдя лишь до третьей полосы, раздраженно отшвырнул газету в сторону.

     Очередной скандал на скачках: Томас уже привык к неприятным новостям оттуда, где в списках участником упоминалась фамилия Эшли, но на этот раз его имя прозвучало и в самой статье, уверявшей, что оный джентльмен жульничал на ставках и попал в очень неприятную историю. Томаса не интересовали подробности этой истории; он взялся за голову, в отчаянии пытаясь понять, где так упустил племянника. Ведь ни в чем же старался его не обделять, воспитывая, как собственного сына. Денег на него не жалел: на дочерей столько не тратил, сколько на Эшли. Даже рад был, что рано или поздно ему достанется Ноблхос, – но ровно до тех пор, пока племянник не пожелал получить его раньше отмеренного дяде срока жизни.

     Томас не был глупцом, кем, очевидно, считал его Эшли, принимая доброту и отеческую привязанность за слабость. Он догадывался, что в его неприятностях в Аскоте есть вина племянника, но не желал этому верить. И, наверное, сумел бы заставить себя выбросить эту мысль из головы, если бы с появлением мистера Рида Эшли не открыл свое истинное лицо. Вот что для Томаса оказалось самым болезненным. Не полоскание его имени таблоидами, не дурная склонность племянника к легкой наживе, а его отношение к близким людям, любившим его и доверявшим ему.

     Элизабет досталось больше всех. Хоть она и не рассказывала обо всех своих неприятностях, Томас знал, что в каждом из них есть вина Эшли. И в ее страданиях в Торквее, и в едва избегнутом позоре на балу, и в новой ссоре с женихом. Где-то разглядеть эти вещи ему помогла Черити, где-то на руку сыграла экспрессивность Эмили, где-то достало и собственных наблюдений, но открывшаяся перед ним в один несчастный день картина была настолько отвратительна, что Томас, защищая родных людей, не нашел ничего лучшего, как выставить Эшли из дома и запретить появляться в нем отныне и навсегда. Порой терзался угрызениями совести, но из двух зол предпочитал меньшее: он дал племяннику даже не один шанс, а бессчетное их количество, и в том, что Эшли не воспользовался ими, тот мог винить лишь себя.

     В глубине души Томас надеялся, что такое наказание вынудит Эшли посмотреть на себя со стороны и раскаяться в содеянном, однако, как он и подозревал, все произошло с точностью до наоборот. Эшли пустился во все тяжкие, уже не выбирая средства и ходя по краю обрыва. И вот, кажется, доигрался. После мошенничества со ставками его в лучшем случае не допустят до новых гонок, а в худшем – могут и вовсе убить, если где-то были задеты интересы не самых благородных членов британского общества. Томас слышал про такие случаи и меньше всего на свете желал Эшли – пусть даже натворившему дел – подобной участи. Он должен был придумать, как помочь заблудшему племяннику, как вытащить его из этой преступной клоаки, как наставить на путь истинный, пока тот окончательно себя не погубил. Быть может, дать ему денег и отправить за границу – туда, где нет никаких скачек и соблазны не будут его искушать? Сослаться на последнюю волю его матери – вдруг проймет: должно же и у Эшли быть сердце? Или купить ему чин в армии: там-то уж точно не забалуешь? Или предложить оплатить любой университет – а ну как племянник увлечется науками и найдет себя в жизни? Быть может, и у самого Эшли были какие-то идеи относительно своего будущего, но в силу ограниченности в средствах он не мог их осуществить?

     В любом случае следовало серьезно поговорить с ним и обсудить все возможности. Пока не стало слишком поздно.

     Остановившись на этой мысли и решив по возвращении первым делом разыскать племянника, Томас оставшуюся часть пути продремал в своем купе, пробудившись уже после полной остановки поезда. Оставшиеся десять миль до Ноблхоса он проделал в почтовой карете, опасаясь идти по темноте пешком со столь ценным подарком, как тиара, и таким образом добрался до дома, чуть-чуть не успев к ужину.

     Его немного озадачила горничная, сообщившая, что миссис Уивер тоже не спускалась к столу, однако Томас решил, что Черити опять нездоровилось и потому она провела вечер в постели. Немного нервничая из-за приготовленного сюрприза, он поднялся наверх. На всякий случай стукнул в дверь спальни, толкнул ее, рассчитывая тут же поймать удивленный и обрадованный взгляд синих глаз, – и обомлел.

     На широкой постели, тесно прижавшись друг к другу и укрывшись одним одеялом, спали его любимая жена и его любимый племянник...