Глава пятидесятая: Снова в Тонтон

     Элизабет не испытывала ни толики стыда ни за страсть минувшей ночи, ни за радость наступившего утра. Да, близкие были в беде и нуждались в помощи, и они обязательно получат ее в самое ближайшее время, но сейчас, еще несколько минут, они с Энтони были одни на всем свете, и Элизабет нуждалась в этих минутах, чтобы потом вновь встретиться лицом к лицу с жестокими и несправедливыми вещами и достойно пройти жизненные испытания...

     Через несколько минут.

     А пока...

     Она разглядывала спящего мужа и чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире.

     Черные волосы, падающие на лоб и слегка слипшиеся на висках как свидетельство их ночной страсти. Смуглая кожа, кажущаяся еще более темной на фоне белых простыней. Несколько родинок, рассыпанных по обнаженному плечу и руке – как же хотелось поцеловать каждую из них – просто так, от избытка чувств. Элизабет и не знала, что чувств может быть так много и что они способны не помещаться в душе, стремясь наружу каким-то восторгом и упоительной нежностью.

     Ах, какое это удовольствие – дотрагиваться до него, гладить его, вжиматься в него, кожей ощущая его кожу! Ей было интересно с Энтони, она понимала его, как саму себя, она уважала его и доверяла ему – и думала, что лучше и быть не может. Ошиблась. Но какой сладкой, какой восхитительной, какой жизненно необходимой оказалась эта ошибка! Конечно, именно об этом и говорила Черити, когда, смущаясь и краснея, как первокурсница, старалась ободрить Элизабет, утверждая, что мужская близость способна приносить женщине удовольствие. Вот только Элизабет не имела даже самого отдаленного представления о том, на что похоже это удовольствие. Но уж Энтони не поскупился.

     Он никогда не жалел для Элизабет себя, стараясь дать как можно больше, и она лишь надеялась, что не обижает его скудностью своих умений. Стыдливость заставала в самые непрошенные моменты, когда Элизабет уже почти отваживалась на пришедшее в голову сумасбродство, – а потом останавливалась, не зная, пристойно ли это для благонравной леди или все же чересчур вызывающе. Ждет ли Энтони от нее храбрости или, наоборот, желает лишь вести, как и подобает мужу? Понравятся ли ему ее вольности или вызовут раздражение? Она ничего не знала о постели. Но уже сейчас чувствовала, что однажды настанет такой момент, когда стыдливость окончательно отступит перед желанием, и тогда уже никакие сомнения ее не остановят.

     Энтони...

     Ужасно не хотелось его будить, и Элизабет дала себе еще немного времени, всматриваясь в любимые черты и ощущая восторг пополам с трогательной заботой. Вдруг безумно захотелось, чтобы их будущие дети обязательно были похожи на любимого. С такими же волнами в волосах, с такими же знойными очаровывающими улыбками, с такими же удивительными голубыми глазами – совсем не холодными, подобно льдинкам, а словно бы отражающими яркое южное небо.

     Самые чудесные дети на свети.

     Их с Энтони дети.

     Их с Энтони семья...

     Она нежно провела пальцем по его бровям, то ли стараясь скрасить раннее пробуждение, то ли просто не в силах отказать себе еще в паре секунд удовольствия. Не открывая глаз, Энтони нащупал ее руку и поднес к губам.

     – La mia gioia! Sei ancora nei miei sogni, o una bella mattina mi sveglio?*

     Элизабет невольно заулыбалась. Спросонья он всегда говорил по-итальянски, очевидно, так и оставшись итальянцем в душе, а Элизабет от этого хотелось немедля поднырнуть ему под руку, обернуться в его объятия и не выбираться из-под одеяла еще пару часов.

     Но долг требовал от нее иного поведения.

     – Наяву, – кивнула она и погладила его теперь по щеке. – Горничная уже стучала, предупреждая о скорой подаче завтрака, а теперь, вероятно, осаждает дверь твоей спальни, пытаясь пробудить мистера Рида, как он наказывал.

     Энтони усмехнулся, в очередной раз недобрым словом помянув британские традиции.

     – Прикажешь мне пробираться в свою комнату через окно? – шутливо поинтересовался он. – Чтобы никто не догадался, что муж и жена проводят ночь в одной постели?

     – Чтобы тебя на карнизе увидела половина Кроукомба и тут же окрестила меня распутницей, которую в отсутствие отца навещает любовник? – в тон ему отозвалась Элизабет, но тут же посерьезнела, замерла, и Энтони почувствовал это изменение и понял причину. Обнял любимую, прижался губами к ее волосам.

     – Все будет хорошо, – снова пообещал он. – Мы обязательно найдем миссис Уивер. Плохие новости узнаются быстро, и, раз их до сих пор нет, значит, новости будут хорошими. Вот увидишь!

     Элизабет, не удержавшись, поцеловала его в плечо. Сколько всего на эти плечи взвалилось: и в детстве, и после, и даже сейчас, не успел Энтони связать жизнь с ее семьей, – и все он вынес. Так неужели вдвоем они не справятся?

     Завтрак прошел в весьма оживленной обстановке. Еще до его начала Энтони с Элизабет расспросили слуг, не видели ли те, как уходила миссис Уивер, а теперь все вчетвером, с Эмили и Джозефом, бойко делились своими мыслями относительно того, где ее искать и что могло с ней случиться, пока наконец не пришли к решению для начала объехать ближайшие деревушки и поспрашивать о пропавшей у местных жителей. Чужак там всегда вызывал пристальный интерес, а миссис Уивер сейчас и вовсе было сложно не приметить. Поскольку она не взяла в Ноблхосе ни экипаж, ни коня, казалось весьма маловероятным, чтобы она ушла пешком далеко, а значит, и искать ее следовало в окрестностях.

     Эмили после пропажи мачехи несколько раз осмотрела их общую с мистером Уивером спальню, ее комнату, а также библиотеку и отцовский кабинет, надеясь найти там записку или какую другую вещь, способную навести на мысль, куда миссис Уивер отправилась, но тщетно. Очевидно, Черити не хотела, чтобы ее нашли. Или плохо соображала, если Ходж, как утверждал мистер Уивер, действительно чем-то ее опоил.

     Было решено разбиться на пары и отправиться в разные стороны от Кроукомба. Элизабет и Энтони надлежало поехать на юг до самого Тонтона, чтобы в довесок к основному заданию они зашли в полицейский участок и осведомились, как идут поиски, а заодно расспросили рабочих вокзала, не видели ли те Черити. Эмили с Джозефом взяли на себя западное направление. Круг поисков ограничили пятью-шестью милями, так как больше по общему мнению Черити в ее состоянии вряд ли сумела бы преодолеть. Обязательными считались посещения местной церкви и больницы, если таковая имелась в деревне. Все остальное – по ситуации. К ужину договорились встретиться в Ноблхосе, и каждый втайне надеялся, что на этот раз за столом их будет уже пятеро.

     Энтони испросил у Элизабет короткую отлучку в Кловерхилл, чтобы переодеться для верховой езды: день выдался по-сомерсетски солнечным, позволяющим именно такое – куда более быстрое – передвижение. Джозеф решил последовать его примеру: у него теперь имелась собственная лошадь, подаренная родителями на восемнадцатилетие, и та, несомненно, была рада наконец-то вырваться на волю.

     Сестры также посвятили это время необходимым сборам. Элизабет поторапливала застегивающую на ней «амазонку» горничную, уверенная, что Эмили привычно управится первой и затем будет пенять ей за нерасторопность, однако, спустившись в холл, сестры там не обнаружила. Несколько минут терпеливо подождала ее появления, а потом, повинуясь какому-то неосознанному чувству, снова поднялась по лестнице и решительно открыла дверь в комнату сестры.

     Эмили, уже полностью готовая и даже укрывшая плечи накидкой, сидела на полу и судорожно вытирала лицо руками.

     – Эмми?..

     Сестра отмахнулась и постаралась отвернуться, как будто именно Элизабет ее обидела. Но при этом плечи ее задрожали, и Элизабет поняла, что Эмили старается сдержаться – и не может.

     Она осторожно приблизилась. Чуть поколебавшись, коснулась ее плеча. Эмили не сбросила ее руку, и это придало Элизабет уверенности. Она опустилась возле сестры на колени, взяла ее безвольную руку, сжала в своих. Плачущая Эмили – это было явление совсем уж из ряда вон выходящее, и на фоне последних событий взволновало Элизабет не на шутку.

     – Что случилось, пчеленок?

     Это смешное прозвище из детства сорвалось с ее губ само собой, но, кажется, именно оно заставило Эмили заговорить.

     – Прости, Лиззи, я вовсе не хотела... Я не позволяла себе плакать... Я понимаю, что должна быть сильной, – мы все сейчас должны быть сильными!.. – слезы, однако, катились по ее щекам – чистые детские слезы, и Элизабет прижала голову сестры к своему плечу. Сколько же Эмили пришлось вынести за последние дни! Вспышку отца, его арест, исчезновение Черити – и все это в полном одиночестве: мудрено ли тут сорваться? Вот и старшая сестра вместо того, чтобы поговорить по душам, предавалась вчера утехам с мужем. А Эмили, быть может, мучилась всю ночь – снова одна, снова лишь сама с собой...

     – Поплакать не значит быть слабой, – мягко проговорила Элизабет. – А уж передо мной тебе и вовсе нечего доказывать: я лучше всех знаю, на какие подвиги способна моя чудесная младшая сестра.

     – Какие еще подвиги? – буркнула было Эмили, но Элизабет почувствовала в ее голосе заинтересованность и потому принялась перечислять:

     – Разве не ты первой протянула Энтони руку дружбы, подав мне пример? – напомнила она. – Разве не ты придумала пикник, чтобы позволить нам понять друг друга? Разве не ты нашла завещание мистера Генри Рида, позволив Энтони сохранить Кловерхилл и избавив его от куда более серьезной опасности? Ты стала залогом нашего с ним счастья, и я буду в вечном долгу перед тобой.

     Эмили быстро улыбнулась сквозь слезы.

     – Я так люблю тебя, Лиззи, что все это получается само собой, – очень просто и очень душевно сказала она. Однако тут же посерьезнела. – Только я совсем не такая хорошая, как ты думаешь... Я... Это я виновата в том, что Черити пропала...

     Если она думала, что сестра ахнет, всплеснет руками, начнет ругать ее за это, то Элизабет даже и не думала о подобном. Она лишь покачала головой и погладила Эмили по чуть растрепанным волосам.

     – Ну и откуда подобные мысли в столь ясной головке?

     Эмили вздохнула, посмотрела куда-то в сторону, будто борясь со стыдом.

     – Если бы она была ясной, я не завидовала бы счастью мисс Миллс и не ревновала бы папу к ней, – по традиции напрямик ответила она. – И попробуй сказать, что не осуждаешь меня за это!

     А вот теперь Элизабет ощутила сильнейшее удивление. Нет, она знала, конечно, что младшая сестра не испытывала к их гувернантке столь же нежных чувств, как она сама, принимая ее исключительно как учительницу, а не как подругу и тем более мать. Но она никогда не давала понять, что Черити ей чем-то неприятна. Не грубила ей, не вредила, не жаловалась отцу на какие-то ее ошибки, и Элизабет даже подумать не могла, что Эмили Черити неприятна.

     – Я не могу осуждать то, во что не верю, – заметила Элизабет. Эмили отпрянула, вскочила.

     – И совершенно напрасно! – заявила она. – Я относилась к Черити с симпатией и уважением и даже немного сочувствовала ее безнадежной влюбленности в папу, но, когда она стала его невестой, все переменилось. Я не думаю, конечно, что она женила его на себе каким-то обманом, но она забрала отца себе. Забрала у нас, Лиззи! Ты, занятая мистером Ридом и нашедшая в его лице новую любовь, должно быть, не ощущала этого так остро, как я! Но мы с папой раньше были очень близки... Хоть он и немного времени проводил дома, но тратил его на нас с тобой! А после свадьбы стал думать только о ней и видеть только ее одну! А уж когда она забеременела, и вовсе начал носиться с ней, как с ребенком! Даже смотреть смешно! Я пыталась пару раз его образумить, напоминала, что для этого есть горничные, но он словно бы и не заметил. Он вообще перестал замечать что-либо, кроме нее! Я... Да вот так вот, Лиззи, я завидую и ревную! Мне не хватает папы, а он... он...

     Ее снова заколотило в рыданиях, и Элизабет, поднявшись, крепко прижала сестру к себе. Эмили попыталась было вырваться, но Элизабет ей этого не позволила. Сомкнула объятия, пытаясь не утешить, а поддержать, дать возможность выплеснуть все накопившееся, чтобы после Эмили сумела ее услышать.

     – Уверена, что ни папа, ни Черити даже не подозревали о твоих чувствах, – сказала она, когда Эмили немного затихла. Та раздраженно мотнула головой.

     – Конечно нет! – фыркнула она. – Что я...

     – Уверена, что ты не желала ни папе, ни Черити несчастий даже мысленно, – не дав ей продолжить, задала следующий вопрос Элизабет и получила точно такой же ответ. Улыбнулась.

     – Уверена, ты сейчас со всей искренностью желаешь найти Черити и освободить папу из тюрьмы, а когда нам это удастся, будешь счастлива их воссоединению.

     – Буду! – буркнула Эмили, поняв, куда клонит сестра. – Только это ничего не меняет. Папа велел мне быть с Черити, а я так рассердилась, что он мне даже слова доброго не сказал, что легла спать и ни разу за ночь не зашла посмотреть, как там она!

     – Объяснил ли тебе папа, что произошло и почему ты должна быть столь внимательна к Черити? – приподняла брови Элизабет и снова погладила растерянную сестру по голове. – Знаю, что не объяснил, – вздохнула она. – А потому винить в исчезновении жены может только себя. Они взрослые люди, Эмми, а ты по сути еще ребенок и не должна нести ответственность за чужие ошибки. Поверь, пчелка, ты не имеешь к несчастью папы и Черити никакого отношения! Не изводи себя: ты чудесная девочка, и всем нам очень повезло, что ты у нас есть!

     – Тоже мне, везение, – буркнула еще сердито Эмили, но скорее для виду, нежели искренне, и Элизабет звонко поцеловала ее в мокрую щеку.

     – А давай спросим у Джозефа. Ручаюсь, он подтвердит каждое мое слово, – лукаво предложила она и с удовлетворением заметила, как лицо младшей сестры порозовело.

     – Он подтвердит, – тем же тоном отозвалась Эмили, однако от ее слез уже не было и следа. Все-таки девичьи сердца были до чудности восприимчивы к мужскому вниманию и ободрению.

     – Он такой же, как ты, – улыбнулась Элизабет и, больше ничего не объясняя, поманила сестру вниз, где их спутники уже ожидали своих леди. Элизабет заметила, сколь подозрительный взгляд Джозеф бросил на чуть припухшее лицо Эмили, которое не смогла привести в полный порядок даже холодная вода, однако ничего не сказал, а только нахмурился и мотнул головой. Элизабет улыбнулась, найдя подтверждение своим наблюдениям.

     Дальше медлить не стали. Оседлали каждый свою лошадь и разъехались в разные стороны. До ближайшей к Кроукомбу деревушки было две с половиной мили, и Элизабет хватило четверти этого расстояния, чтобы заметить, что любимый муж постоянно скрывает улыбку.

     – Посчитаешь ли ты уместной весть о чужих радостях в столь трудный для родных момент? – уточнил Энтони в ответ на ее вопрос. Элизабет удивленно повела плечами.

     – Средь нынешних проблем любое радостное событие будет вдвойне приятно, – заметила она. – Так что рассказывай без всяких сомнений. Или, быть может, я сама догадаюсь? Ребекка?

     – Миссис Хантер, – с какими-то понимающе отеческими нотками в голосе поправил Энтони. – Очевидно, Николас решил не испытывать больше судьбу, удовлетворившись нынешним положением вещей, в которых Ребекка перестала быть слишком богатой для него невестой. Вероятно, он рассчитывал к тому времени, когда я сумею отдать долг, достаточно развернуться, чтобы не выглядеть при жене дармоедом. Глядя на их счастливые лица, я не нашел в себе наглости рассказать им о завещании и сходу вернуть одолженные деньги. Теперь не знаю, что делать. И долго держать их у себя не имею права, и заикаться об их наличии боюсь, а ну как разрушу молодую семью из самых лучших побуждений?

     – А если... – Элизабет замялась, не уверенная ни в том, что ей в голову пришла хорошая идея, ни в том, что она имеет право советовать Энтони, как распоряжаться его средствами. Пусть даже теперь она была его законной женой и такой же хозяйкой Кловерхилла, как и муж, все же Элизабет ощущала неловкость, когда речь заходила о его имуществе. Она без единого сомнения отдала в общую копилку свое приданое, а на долю Энтони посягать не хотела. Быть может, когда-нибудь она и привыкнет, что у них все общее, а пока испытывала сильнейшее смятение, и лишь заинтересованный и ободряющий взгляд любимого убедил ее продолжать. – Ты же написал Ребекке расписку с обозначенными сроками возврата долга. Быть может, на нее и ориентироваться, дав мистеру Хантеру возможность почувствовать себя главой семьи? Объяснить им, что в случае крайней нужды ты обязательно изыщешь возможность немедленно вернуть долг или его часть в любой указанный день? Мне кажется, они просчитали свои возможности, прежде чем согласиться на твои условия. А уж выкупил ты поместье или получил его по завещанию, их никоим образом не касается.

     Энтони почувствовал в ее голосе отсвет былой ревности и протянул ей руку. Лошади в эту пору перешли на спокойный шаг, а потому Элизабет вложила в нее свою и с удовольствием ощутила от его нежного пожатия полную и безоговорочную преданность своего избранника.

     – Именно так я и поступлю, – улыбнулся Энтони и исхитрился коснуться губами ее пальцев. – Уточню только, желают ли они получать долг долями или сразу полной суммой. А пока пусть лежат в банке. Такой груз моя совесть как-нибудь выдержит.

     Так, в разговорах и последних новостях, они незаметно добрались до Багборо – небольшой деревеньки на полсотни дворов, где помимо церкви не было ни одной достопримечательности. Впрочем, Энтони и Элизабет приехали сюда не для того, чтобы любоваться местными красотами, а потому первым делом направились в единственный здешний постоялый двор, чтобы осведомиться, не заходила ли к ним молодая леди, ждущая ребенка, а следом посетили церковь, где, подобно предыдущему визиту, не получили никаких добрых вестей. И лишь попросили пастора помолиться за здравие пропавшей миссис Уивер.

     Следующая деревенька была совсем близко от Багборо, однако и в ней давно уже не видели чужаков, тем более одинокую леди.

     Ничем их не порадовали и расположенные друг за другом Бишоп-Лидирд и Аш-Прайорс. Элизабет, поначалу встречавшая каждое новое селение с замиранием сердца и самой пылкой надеждой на то, что именно здесь найдется след Черити, к Тонтону почувствовала себя совершенно опустошенной и совершенно несчастной.

     – Что я скажу папе? – вздыхала она, бросая в окно кофейни, где они остановились пообедать, грустные взгляды на расположенный через дорогу полицейский участок. – Он же, наверное, всю ночь не спал, проклиная себя из-за того, что не может сам пуститься на поиски жены, и ожидая от нас добрых известий. А Черити? Вдруг ей плохо? Вдруг ей нужна помощь, а мы даже не знаем, где она? Она так тяжело носит малыша – что, если?..

     – Лиз, – Энтони взял ее за руку и успокаивающе ее поцеловал. – Не может быть, чтобы мы не нашли ее, слышишь? Миссис Уивер – умная рассудительная женщина. Даже если она считает себя виноватой в той абсурдной ситуации, вина за которую целиком лежит на Ходже, то ни за что не захочет навредить своему ребенку. Ты волнуешься из-за ее состояния, а мне кажется, оно для нее лучшая защита и опора. И оно же дает мне уверенность в том, что наши поиски обязательно увенчаются успехом.

     Тепло от его рук добралось до ее груди и затопило сердце. Вот же странность: они с Энтони стали уже так близки, а даже самый простой знак его внимания по-прежнему производил на нее совершенно неизгладимое впечатление.

     – Вы хорошо разбираетесь в женских душах, мистер Рид, – чуть разнеженным тоном произнесла она, и потому ее фраза прозвучала не как упрек, а как невольное кокетство.

     – Еще когда я служил солиситером, у нас была клиентка, у которой родственники погибшего мужа пытались отнять детей, – ответил Энтони. – Отвратительная история травли несчастной вдовы: когда она рассказывала, какие муки пережила по ее милости, я начинал сомневаться в ее нормальности. Но, к сожалению, все оказалось правдой. Муж по завещанию оставил большую часть своего состояния детям, и попечительство над ними позволяло бы ни в чем не нуждаться опекунам – собственно, из-за этого и начались проблемы у нашей клиентки. У нее были деньги, но не было друзей, и ей приходилось в одиночку противостоять неожиданным врагам. Но ради детей она вынесла все испытания, в том числе суд, и все время говорила, что только мысли о них помогли ей не сломаться и не сойти с ума. Так я узнал, что такое материнская любовь и материнская ответственность. Нет, мой ангел, миссис Уивер, носящая под сердцем дитя любимого человека, сделает все, чтобы позаботиться о нем и о себе. Так что не мучь себя ненужными переживаниями. Очень скоро все наладится и будет даже лучше прежнего!

     Разве можно было не заразиться этой уверенностью? Да, теперь Элизабет отлично понимала, почему клиенты доверяли Энтони, а присяжные принимали его сторону. Такому голосу и таким речам почти невозможно сопротивляться. А когда Энтони еще и страсть в них добавлял...

     Улыбка невольно тронула ее губы. Только Элизабет знала его истинную страсть. Но что же она за человек такой, если даже сейчас мечтает о подобных вещах и втайне ждет наступления новой ночи?

     – Я вдруг подумала, что Черити, возможно, могла отправиться к родителям, – проговорила она, снова глядя в окно, чтобы скрыть загоревшиеся стыдом щеки. – Они, конечно, живут на другом конце Англии, и отношения у них с Черити не были особенно теплыми, но больше ей не к кому обратиться за помощью. А у родителей хотя бы крыша над головой.

     Энтони кивнул и предложил отправить мистеру и миссис Миллс телеграмму.

     – И дать объявление в газету! – поделилась еще одной идеей Элизабет. – Там часто печатают о пропаже людей; не знаю, помогает ли, но мы должны использовать все возможности.

     Энтони снова кивнул и улыбнулся.

     – Я думал, что приобрел жену, а оказывается – еще и самого настоящего сыщика, – шутливо заметил он. – Вы просто незаменимый помощник барристера, миссис Рид!

     – Хорошо, что тебя не слышит Джозеф, – рассмеялась Элизабет. – До конца жизни ты не оправдался бы за такие слова.

     Энтони пожал плечами, радуясь ее смеху. Ему нравилось и то, что она не скрывала от него собственные переживания, и то, что ему удавалось развеять их. Элизабет верила ему, и оставалось только надеяться, что он ее не подведет.

     -----------

     *Радость моя! Ты все еще мне снишься, или столь прекрасное утро у меня наяву? (ит.)