Глава пятьдесят четвертая: Энтони и Эшли (продолжение)

     Едва увидев кузину и не позволив ей выговорить даже слова приветствия, Эшли категорическим тоном приказал ей взять со стола листок бумаги с его подписью.

     – Можешь заполнить ее любыми показаниями, позволяющими освободить отца! – заявил Эшли. – Я даже смотреть не стану. Лишь бы знать, что он не пострадает!

     Голос его был настолько слабым, а озвученные вещи казались настолько невероятными, что Элизабет искренне усомнилась в правильности услышанного.

     – Эшли, ты уверен? – переспросила она. – Я ведь могу...

     Он едва ощутимо пошевелил целой рукой, словно бы отмахнулся.

     – Брось, Элизабет, тебе никогда не хватит зла, чтобы причинить мне настоящий вред, – выдохнул он. – Но ты так любишь отца, что не станешь отказываться от возможности спасти ему жизнь. Дядя придумал бы тысячу причин, чтобы уничтожить эту бумагу. В тебе же я могу не сомневаться.

     Элизабет подошла ближе к его кровати и присела на стул, оставленный горничной. В душе у нее боролась все та же неимоверная жалось к искалеченному кузену и рожденное им же недоверие к самому себе. Мог ли он так измениться за те дни, что провел между жизнью и смертью? Говорят, на пороге последней не лгут, но она вроде как отступила – к чему бы Эшли теперь подвергать себя новой опасности, рискуя оказаться в тюрьме и провести там не один год? Он должен считать, что и так достаточно расплатился за свои грехи. Культяпка вместо правой кисти – добро, Эшли – левша, и рабочая рука у него все же действовала; повязка на половине головы, под которой, по словам доктора Стэнли, уже нет ни глаза, ни уха...

     Элизабет не сдержала дрожь, подумав об этом, но то была дрожь не отвращения, а самого острого сочувствия. Если Эшли выйдет из больницы – когда он из нее выйдет, – ему придется строить совершенно новую жизнь, привыкая к своим увечьям и учась существовать с ними. Захочет ли он вернуться в Ноблхос после того, что натворил? Примет ли его Томас Уивер – теперь, когда Эшли покусился на его жену, едва не доведя ту до беды? Разум подсказывал Элизабет, что этого не будет, а значит, Эшли придется справляться со всеми бедами одному. Сумеет ли? И захочет ли? Ведь куда проще...

     – Я... не хочу видеть тебя в тюрьме, – глухо призналась Элизабет. Эшли усмехнулся – явно через боль.

     – Ангел, – осуждающе заметил он, – кажется, так тебя называет твой избранник? А знаешь ли ты, добрый ангел, что я подложил под седло Везувия осколки сахара, чтобы тот сбросил Рида со своей спины? – Элизабет вздрогнула, узнав о еще одном преступлении кузена, а тот повел плечом. – Вот то-то и оно, – без тени раскаяния сказал он. – Так что пиши, Элизабет: что бы ты ни придумала, оно все равно будет мягче того наказания, что я заслуживаю.

     Первым ее желанием после этого признания было встать и уйти – и никогда больше не встречаться с человеком, не только дважды доведшим ее отца до следствия и приложившим все силы, чтобы отвратить кузину от Энтони Рида, но и едва не доведшим того до беды. Энтони ведь мог упасть совсем не так удачно, как это произошло на самом деле, ему грозила смертельная опасность в этой сумасшедшей скачке, и именно Эшли совершил такое злодеяние. А теперь столь откровенно и даже насмешливо в этом признавался, словно не только не сожалел о содеянном, но даже гордился им. Разве заслуживал такой человек прощения или хоть самого крошечного понимания?

     И все же какая-то неведомая сила вынудила ее остаться на месте и вырвала – из самой души – вопрос:

     – Зачем?! Ты же не любишь меня и никогда не любил!

     Эшли снова чуть повел плечами, примяв подушку.

     – Боялся, что он меня разоблачит, – как будто бы честно ответил он. – Думал, если не покалечу Рида, то хоть припугну, заставлю отступить. Я ведь и тебе предложение сделал лишь для того, чтобы его отвадить. Не будь у него привилегий жениха, не имел бы он и повода постоянно околачиваться возле нашей семьи и следить за мной.

     Элизабет всплеснула руками, ошеломленная глупостью подобного решения.

     – А если бы я согласилась? – воскликнула она. – Бросил бы, когда опасность миновала? Или все-таки женился бы и мучился потом всю жизнь?

     – Кто знает? Ты девочка хорошая, может, и женился бы, – с нотками неожиданной нежности сказал Эшли. – Во всяком случае те доводы, что я приводил тебе в Торквее, были вполне искренними. Мне и сейчас кажется, что мы с тобой могли бы быть вполне счастливы вместе. Если бы, конечно, я не предпочел другую дорожку.

     Элизабет смотрела на него во все глаза, не зная, что и подумать. Зачем она слушала все это, когда могла взять подписанную Эшли бумагу и броситься выручать отца? Что держало ее здесь? Любопытство: а ну как Эшли захочет обнаружить перед ней еще какие-то свои преступления? Или подозрительность: зачем человек с такой душой решил открыться перед ней, не задумал ли он еще какой-то гадости, главная роль в которой предназначалась Элизабет? Или все-таки странная мука в единственном глазе Эшли: Господи, неужели он раскаялся и просто стыдился в этом признаться, прикрываясь привычной бравадой? Он всегда так делал, когда ему было больно, когда его терзали угрызения совести, и пару лет назад Элизабет умела безошибочно отделять одно от другого. А потом Эшли заперся окончательно, и никто из них не счел нужным заглянуть ему в душу и найти там настоящее.

     Элизабет отвернулась, терзаемая собственной совестью. Посмотрела в окно, за которым стояла та же серость, какая теперь наполняла и ее грудь. На глаза набежали слезы. Кажется, в последнюю неделю она только и делала, что плакала.

     – А помнишь мой глупый девчоночий каприз, когда я вынудила тебя устроить состязания по скачкам с препятствиями? – сама не зная зачем, спросила Элизабет. – И не сумела удержаться в седле во время одного из прыжков? Ты отнес меня домой на руках и принял на себя весь папин гнев. А потом дежурил у моей кровати – смущенный и раздавленный, как будто на самом деле был виноват в том, что произошло...

     – Я и был виноват, – глухо выдавил Эшли, и Элизабет, услышав и в его голосе невозможные слезы, не стала оборачиваться, чтобы не причинить ему еще больше огорчений из-за проявленной слабости. – Тебе было четырнадцать, мне – двадцать три. Я должен был предположить, чем может закончиться подобное баловство, и отговорить тебя от него. Я был взрослым человеком – против девчонки тебя, – но мне захотелось покрасоваться, удивить, доказать... Дьявол, Элизабет, я всю жизнь пытаюсь кому-то что-то доказать, чтобы только не чувствовать себя обузой и дармоедом, да только видишь, к чему в итоге это привело? Я переступил черту – и назад дороги уже нет.

     От прозвучавшей в этой надрывной речи боли Элизабет сильно стиснула руки и снова задала все тот же вопрос:

     – Зачем, Эшли?! Мы любили тебя таким, какой ты есть. Мы ценили и уважали тебя, ты был членом нашей семьи без всяких оговорок...

     – Знаю, – горько усмехнулся он. – Мне понадобилась ночь в канаве, чтобы осознать вашу доброту и мелочность собственных стремлений. В погоне за ними я потерял самое главное – семью, – повторив ошибку отца. Он тоже всю жизнь стремился добиться большего, чем имел, чтобы всех уверить, что заслуживает такую женщину, как мама. Но в результате они оба сгинули в индийских болотах, а я вот, как видишь... Для чего-то бог сохранил мою никчемную жизнь, и теперь мне предстоит понять, для чего именно, и не ошибиться, подобно родителям. Пока единственная пришедшая в голову здравая мысль на этот счет – попытаться снять с дяди все несправедливые обвинения. Господи, я ведь был уверен, что, увидев меня в постели с женой, он схватится за ружье, а не за плетку, – потому и послал мальчишку за полицией: погибать в расцвете лет мне совсем не хотелось. Да только, оказывается, это было бы самым простым выходом. Не чета теперешнему...

     Он говорил медленно, с огромным трудом шевеля потрескавшимися губами, и Элизабет наконец догадалась дать ему воды. Эшли благодарно улыбнулся, снова едва не разжалобив ее до слез, и, отпив, вдруг резко выдохнул.

     – Ладно, раз уж начал каяться, расскажу всю правду, а дальше сама решай. Ты всегда была для меня самым близким человеком, Элизабет, и кому меня судить, как не тебе? Если найдешь в своем сердце хоть толику понимания, значит, есть у меня шанс хоть что-то исправить. Не надеюсь, что когда-нибудь вы сможете относиться ко мне с прежней теплотой: ее мне удалось убить напрочь. Поверишь ли, что именно это и было моей главной целью? Вы все так старались окружить меня любовью, так хотели заменить погибших родителей, так усердствовали, чтобы в чужой семье я не чувствовал себя изгоем, – да только именно им я и ощущал себя все эти годы. Приемышем, прихлебателем, не способным не только дать столь же много, сколь давали мне вы, но и даже оправдать ваше доверие. Есть ли что-то хуже, чем изо дня в день чувствовать себя обязанным людям, терпящим тебя лишь из родственных связей, и не знать, как надолго хватит у них этой щедрой милости? Нет, Лиззи, не спорь, это я сейчас понимаю, что ваша любовь ко мне не была притворством, а тогда просто не мог усмирить гордыню и продолжать принимать подачки. Я должен был доказать, что заслуживаю их! Скажешь, глупо, по-мальчишески, и будешь права. Но чего уж теперь? Что сделано, то сделано – не исправишь. Поэтому просто слушай. Окажи мне эту последнюю услугу. О большем я не попрошу.

     Он замолчал, очевидно, ожидая ее возражений, но у Элизабет в горле встал ком, не позволяющий вымолвить хоть слово. Господи, вот из-за такой малости, из-за каких-то придумок, из-за неспособности поверить в искренность близких людей Эшли натворил столько бед? И заходил все дальше, не в силах остановиться, пока его не остановили высшие силы? Где же все они так ошиблись, не поняв его, не уловив этой его боли, позволив закопаться так глубоко, что выбраться уже казалось невозможным? И почему для осознания столь простых вещей кузену понадобилась настоящее несчастье?

     – Я долго растравлял себя этими мыслями, ища несуществующие оправдания, – продолжал между тем Эшли, – однако действовать решился лишь после встречи с Мэри. Не думай, Элизабет, я не хочу обвинить ее в собственных грехах, просто она, в тот момент лишившаяся звания театральной примы, тоже искала способ доказать себе и другим, чего стоит, а заодно подзаработать денег, и это показалось мне тем самым знаком, которого я ждал. Уверен, что мистер Рид поведал тебе обо всех моих грехах, поэтому не стану повторяться. Замечу лишь, что не желал зла дяде в той истории с семенами тиса. До сих пор не знаю, как они попали на его ботинки. Что, однако, не снимает с меня вины за трусость: я боялся тюрьмы и позора ничуть не меньше Томаса Уивера, а потому так и не заставил себя рассказать об истинном положении вещей. Не уверен, что сделал бы это, дойди дело до суда, но я не собирался отнимать у вас Ноблхос – это мое единственное оправдание, и теперь оно хоть как-то помогает мне смириться с былыми поступками. Я презирал людей, пользующихся чужими заслугами, и мечтал все делать сам, не выбирая способов достижения цели, не думая, что, таковые, они не принесут мне удовлетворения... Впрочем, неважно.

     Осталась еще одна мерзость, всех подробностей которой, думаю, не знает даже вездесущий мистер Рид. Мэри не сдала меня полиции, понимая, что вдвоем на этом плоту мы точно пойдем ко дну, но взамен потребовала внесения залога за ее освобождение и привлечения к ее делу самого лучшего адвоката, способного оправдать ее даже при неоспоримых доказательствах. Для этого, как ты понимаешь, нужны были деньги – и деньги немалые, – а я к тому времени совсем поиздержался: победить честным путем у меня не получалось, а устранять соперников без помощи Мэри я не мог. Теперь уже думаю, что стоило продать Ретивого – все равно пришлось с ним разлучиться, – но я решил смошенничать на ставках – и попал в руки господ, которые не церемонятся с такими, как я. Они потребовали совершенно сумасшедшую сумму, которую не покрыл бы даже Ретивый, и я решил распотрошить сейф Томаса Уивера. Скажешь, что я должен был прийти к дяде, повиниться, и он бы обязательно помог мне, – и я соглашусь. Но, узнав, что вы с ним уехали из Ноблхоса, я выбрал иной путь. Я знал код сейфа, как и ты с Эмили, и почти не сомневался, что дядя не стал менять его даже после моего изгнания: ох уж мне эта уиверовская доверчивость и благородство!

     Однако проверить свою теорию я не успел. Пока уговаривал себя, что это мой единственный шанс остаться в живых, в кабинет зашла Черити. В тот момент, почти получив необходимые мне деньги, – и без всякого унижения перед дядей, – я мог думать лишь о неминуемом разоблачении и полной дискредитации в его глазах. Я понял, что должен сделать так, чтобы дядя ей не поверил. И создать видимость ее измены показалось мне идеальным способом достичь этого.

     Вот, пожалуй, и всё. Хлороформ я взял в домашней аптечке. Если дядя до сих пор считает Черити прелюбодейкой, запиши и эту историю на тот лист: не хочу брать этот грех на душу. С радостью попросил бы у нее прощения лично, да не думаю, что она когда-нибудь захочет меня снова видеть. Рад, что ты сумела преодолеть свою неприязнь и выслушала мою исповедь. Пусть это покажется слабостью: все лучше, чем явиться на божий суд с подобными грехами на совести.

     Элизабет слушала, как будто сквозь туман. Словно бы потусторонний голос Эшли доносился до нее с опозданием, и Элизабет никак не могла даже не осознать, а принять услышанное. Каждая новая фраза причиняла душевную боль, и только когда Эшли замолк, она поняла, что так выглядит очищение. Исповедь Эшли стерла все наносное, оставив только самое главное, и этим главным оказалась так и не уничтоженная любовь к старшему брату. К тому самому, что строил для нее палатку, что нес ее на руках, что искренне переживал за нее – и делал еще несметное количество удивительно добрых вещей, которые не посчитал достойными теплых и преданных чувств.

     Уже не скрывая слез, Элизабет сжала на несколько мгновений его пальцы, а потом, поднявшись, поцеловала в лоб.

     – Ты всегда будешь частью моей жизни и моего сердца, – мягко сказала она. И, так и не притронувшись к подписанной бумаге, покинула палату.

     Уже в дверях госпиталя она едва не налетела на миниатюрную девушку в простом пальто и со столь же простой прической на русых волосах, но почти следом забыла о ней. Элизабет отсутствовала в зале суда куда как дольше, чем рассчитывала, и теперь опасалась того, как отреагируют на ее отсутствие родные. Особенно Энтони. Нет, у нее было, чем оправдаться перед ними, вот только ей очень не хотелось этого делать. Объяснить, почему она не взяла подобный подарок от Эшли, уж точно не получится. Элизабет и сама-то уже сейчас не особо одобряла свой поступок, но в ту секунду он показался ей единственно правильным. Как знак доверия и Эшли, и Энтони, вне всякого сомнения способного справиться с оправданием Томаса Уивера и без сторонней помощи. Лишь бы за свое доверие ей не пришлось заплатить жизнью отца – этого она себе точно не простит.

     На пару мгновения замешкавшись перед дверями в зал суда и послав небесам самую страстную просьбу о справедливости, она скользнула внутрь и едва подняла голову, как тут же поймала взволнованный взгляд любимых голубых глаз.

     – ...и вот, застав племянника – человека, которому он дал столь многое и которого любил, как родного сына, – у открытого сейфа... – донесся до нее голос Энтони: жесткий, твердый, исключающий сомнения, и, наверное, Элизабет была единственной, кто сумел бы различить в нем напряжение, недоумение и сильнейшее беспокойство. Невольно улыбнувшись, она одними губами прошептала:

     – Ti amo!*

     В секунду что-то переменилось. Энтони заговорил с подлинной горячей страстью, проникающей под кожу, заставляющей сердце откликаться со всем согласием, напитывающей уверенностью источающего ее человека. Элизабет была убеждена, что каждый в зале чувствовал сейчас то же, что она, хотя ей и казалось, что Энтони говорил для нее одной.

     – ...так нужно ли наказывать человека за его доверие, его человечность, его неистребимую любовь и его желание помочь племяннику даже после всех тех неприятностей, что он причинил ему и его семье? Нет, это была не месть, а лишь отеческое воспитание, и знаю, что ни в едином сердце сейчас не найдется осуждения мистеру Уиверу за его родительские чувства! Он уже заплатил за них слишком высокую цену и заслуживает самого глубокого понимания и искреннего человеческого сочувствия! Будем же честны и милосердны, и тогда в ваших душах родится лишь один ответ на вопрос господина судьи: не виновен!

     «Не виновен...» – едва слышимым эхом разнеслось по рядам зрителей, и Элизабет совершенно необъяснимым образом почувствовала, что каждый сидящий в зале поддерживает именно это решение, убежденный в правоте Томаса Уивера. Присяжные следили за барристером Ридом так, словно он был мессией, и Элизабет не удержалась от мысленной шутки на этот счет. Казалось, сам судья уже сейчас готов был объявить окончательное решение, однако его предстояло принять присяжным, и те согласно правилам удалились на обсуждение этого вопроса.

     В суде был объявлен перерыв.

     Элизабет, против основного потока людей, спешащих хоть на несколько минут выбраться из зала заседаний, принялась спускаться по лестнице, желая быть ближе к любимому, но уже на середине Энтони встретил ее сам.

     – Что случилось? – не дожидаясь ее восторгов, прямо спросил он. Элизабет огляделась в поисках укромного уголка.

     – Мы можем где-нибудь поговорить наедине? – спросила она. Энтони кивнул и, ничего больше не уточняя, увлек ее в небольшой кабинет за соседней дверью. Элизабет в крайнем волнении прошлась из одного угла в другой, едва не налетев на попавшееся ей по пути кресло, потом обратно и наконец посмотрела на мужа.

     – Я была у Эшли! – с главного начала она. Заметила, как удивленно изогнулись его брови, однако Энтони промолчал, предоставив ей право рассказывать дальше. Элизабет выдохнула, стараясь овладеть собой, однако следом сорвалась: – Он мой брат, Энтони! Плохой ли, хороший ли – он всегда был моим братом и всегда будет им! Я знаю, сколько он причинил всем боли. Я знаю, что он покушался и на твою жизнь. Я никогда не прощу ему этого, но не проси меня вычеркнуть его из жизни! Я не смогу этого сделать! Слишком многое... Слишком... Энтони!..

     – Лиз! – ничего не понимая, но чувствуя какую-то незримую угрозу своему счастью, он шагнул вперед и с силой прижал ее к себе, то ли утверждая свои права на нее, то ли стараясь утешить, а может, и то, и другое одновременно. Элизабет тут же обхватила его за пояс, да так крепко, словно бы тоже боялась ссоры и всеми силами старалась ее избежать. – Рассказывай, – сбросив былое напряжение, мягко попросил Энтони. – Обещаю выслушать тебя, ни словом не обмолвившись о полной безответственности твоего опрометчивого поступка.

     – Совершенно опрометчивого, – согласилась Элизабет и дотянулась губами до его щеки. Снова выдохнула, наконец беря себя в руки. – Но он ничто по сравнению с другим. И я не удивлюсь, если после него ты придумаешь для меня пару новых ласкательных имен вроде «pazza» и «stupidа donna».**

     – Лиз! – предупреждающе рыкнул Энтони, чувствуя, что терпение вместе с хладнокровием начинают ему изменять. Нет, он давно уже перестал ревновать жену к ее кузену, но не мог доверять Ходжу ни на йоту, зная, как тот умеет манипулировать привязанностью близких ему людей. А чтобы растрогать Элизабет, много не надо. – У нас по регламенту на перерыв всего четверть часа, а потом мне придется либо покинуть тебя, не дослушав твоей чудесной истории, либо сорвать процесс, чтобы доделать то, чем побрезговал мистер Уивер, и в настоящий момент я склоняюсь ко второму варианту.

     Элизабет чуть заметно выдохнула, но так довольно, что Энтони накрыло неуместной горячей волной. Однако когда она наконец заговорила, любые посторонние мысли исчезли сами собой. Энтони слушал внимательно, стараясь не упускать ни одной упомянутой женой детали и тут же тщательно анализируя их, чтобы иметь возможность найти способ противостоять любой новой мерзости, задуманной Ходжем. Но, как в итоге выяснилось, это было лишним.

     – Ты ему поверила? – без какой-либо агрессии спросил Энтони, когда Элизабет замолчала и притаилась в его объятиях, будто бы приговор должен был быть вынесен ей, а не ее кузену. Но если кто и стал бы осуждать ее за такой поступок, то уж точно не Энтони. Слишком хорошо он понимал его посыл. И научил себя верить жене безоговорочно.

     – Да, – просто ответила Элизабет и, чуть отстранившись, поймала его взгляд. – Пусть лучше после я разочаруюсь в своем решении, чем теперь буду чувствовать себя обманутой и метаться в поисках ненужного выхода. Мне кажется, что Эшли был искренен: на пороге смерти не лгут, Энтони, а у Эшли имелась возможность переосмыслить свою жизнь и захотеть что-то исправить. Но ты еще не сказал, что думаешь по поводу моего отказа от предложения Эшли. Я не жалею, что так поступила, но ты, как адвокат, можешь придерживаться совершенного противоположного мнения...

     – Быть должником у мистера Ходжа? Благодарю покорно! – Энтони усмехнулся и жарко и быстро поцеловал Элизабет в губы. – Да и шантаж не входит в сферу моей деятельности. Что же касается сегодняшнего процесса, то с некоторой самоуверенностью я могу заверить, что мы справились и без подобной бумажки.

     – Ты справился! – вдохновленная его пониманием и заново пропустив через себя его речь, поправила Элизабет. – Ты был великолепен, Энтони! У меня от силы твоего голоса дыхание перехватывало. Так бы и слушала тебя, и верила тебе, и следовала за тобой! Потрясающее чувство! Пообещай, что на следующее слушанье возьмешь меня с собой! Я хочу снова испытать!..

     Однако он покачал головой, и у Элизабет замерло сердце. Почему нет? Обидела сегодняшним поступком? Разочаровала своим уходом в столь важный для любимого момент? Или он просто не хотел, чтобы она отвлекала его от процесса? Энтони имел, конечно, такое право, но как же тогда?..

     – Это мое последнее дело, радость моя, – улыбнулся он и коснулся губами ее лба. – Слагаю с себя полномочия барристера и становлюсь скучным сомерсетским помещиком. Так что тебе придется терпеть меня в своей жизни ежедневно и еженощно. 1439f7c

     – Энтони!.. – только и воскликнула счастливо Элизабет, прежде чем броситься ему на шею. Господи, она и мечтать о подобном не смела! Запрещала себе даже в мыслях принижать достижения любимого из-за своих страхов. Разве имела она право нагружать Энтони ими, когда знала, каких сил ему стоила должность барристера и какое уважение та ему принесла? Но дело Мортона жгло душу каленым железом, и Элизабет не представляла, как будет отпускать любимого навстречу новым неприятностям. Втайне надеялась, что Энтони возьмет новое дело не слишком скоро, но и подумать не могла... – Спасибо! – от всего сердца выдохнула она и подставила губы его сладким, понимающим и будоражащим поцелуям.

     В зал заседаний они оба зашли со слегка шальными глазами, и Элизабет могла лишь порадоваться, что успела вернуть парику барристера Рида первоначальное положение, и надеяться, что ее прическа находится не в столь же плачевном состоянии. Они с Энтони смотрели лишь друг на друга до самого того момента, когда господин судья объявил возобновление слушанья и попросил присяжных огласить свое решение.

     Нужно ли говорить, что оно было единогласным?

     «Не виновен!»

     Элизабет счастливо зажмурилась и вознесла богу хвалу за все свое счастье.

     -----------

     *Я тебя люблю! (ит.)

     **глупая женщина (ит.)