Эпилог

     Элизабет смотрела на детей со смесью умиления и грусти. Ей еще никогда не приходилось расставаться с ними, но наконец-то пришло время осуществить их с Энтони мечту и провести медовый месяц на морском итальянском побережье. Они и так откладывали его слишком долго. И сегодня наконец отправлялись в путешествие.

     Они с мужем долго решали, брать ли детей с собой. Морской воздух и теплое солнце, вне всяких сомнений, были бы полезны для них, но дорога предстояла слишком дальняя, чтобы не волноваться за то, как малыши ее перенесут. Конец сомнениям, как ни странно, положил Томас Уивер, заявив, что они с женой и сыном будут счастливы приветить у себя столь любимых гостей.

     В искренности его слов Элизабет была убеждена, а потому сегодня с самого утра привезла детей в Ноблхос, чтобы здесь же дождаться заканчивавшего последние приготовления Энтони и двинуть в путь на железнодорожную станцию Тонтона. Поезд в Дувр отходил в полдень, и там им предстояло сесть на пароход, следующий до Неаполя.

     Но все это будет чуть позже, пока же Элизабет в сотый раз повторила наставления няне, а та кивала и обещалась «сделать все в точности, как велит миссис Рид».

     – Лиззи, дочка, да оставь ты достопочтенную даму в покое! – раздался на лестнице громоподобный голос Томаса Уивера, и сам он легко, словно юноша в свои пятьдесят, спустился вниз, мигом внеся сумятицу в неразлучную троицу малышей, занятую до этого построением из кубиков замка.

     Пятилетний Энтони Уивер, абсолютная копия отца, за исключением белокурых маминых волос, в мгновение ока, подобно обезьянке, забрался Томасу на плечи. Фэй и Генри, приходившиеся, согласно генеалогическому древу, младшему Уиверу племянниками, а согласно возрасту – лучшими друзьями, тоже немедленно обступили деда, и тот подхватил внучку – на руки, а внука – поперек живота, заставив обоих заверещать от восторга, после чего снова обратился к дочери:

     – Справимся мы, даже не сомневайся! И тосковать нам будет некогда! Даже и соскучиться не успеем, как вы уже назад вернетесь.

     В том, что скучать отцу и его жене не придется, Элизабет даже не сомневалась, о чем со смехом и сообщила ему. А потом поинтересовалась, здорова ли Черити.

     – Скоро спустится, – с нежностью улыбнулся отец, спуская детей на пол и грозясь наслать на их замок страшное чудовище, если они немедленно не построят вокруг него необходимые укрепления. – Вчера до ночи все комнаты для ребят готовила да меню на две недели вперед составляла, чтобы они не исхудали у нас тут в ваше отсутствие. Я не стал ее будить, но, уверен, эти озорники и мертвого поднимут.

     Шум от споривших, как правильно строить крепость, детей и правда стоял невообразимый, и Элизабет отлично представляла, как они разнесут дом к моменту их с Энтони возвращения.

     – Кажется, в качестве компенсации нам потом придется брать Тони к себе? – для успокоения собственной совести предложила компромисс она, однако отец неожиданно не стал отказываться.

     – Все может быть, – ответил он. – Давно мы с миссис Уивер не были в Торквее. Уверен, он найдет, чем нас удивить.

     После этого Томас Уивер похлопал ее по плечу и направился к детям, чтобы самолично изобразить обещанное чудовище и под восхищенные визги, осторожно переступая через хаотично расставленные кубики, пугать строителей беспощадным разрушением их цитадели.

     Элизабет смотрела на него с чувством спокойной радости. Так получилось, что именно к рождению сына Томас Уивер ощутил себя настоящим отцом и при поддержке жены наслаждался этой ролью без всякого стеснения.

     Узнав, как они с Черити решили назвать сына, Элизабет испытала к отцу и бывшей наставнице глубочайшую признательность. Но первая же ее попытка заговорить об этом с ними закончилась искренними удивлениями.

     – Даже сомнения ни одного не было! – заявил Томас Уивер. – Еще до рождения имя выбрали: Лиззи, мистер Рид столько сделал для нашей семьи, что это меньшее, чем мы могли бы воздать ему должное.

     Что на это можно было ответить? Лишь еще раз увериться в том, что у нее лучшая на свете семья.

     Их с Энтони первенец появился на свет зимой того же года. Девочка с ясными, как у папы, глазами, и Элизабет не могла в них насмотреться, восхищаясь столь изумительным подарком.

     Имя Фэй предложил Энтони, обладающий ничуть не худшей, чем у Томаса Уивера, памятью, и у Элизабет не было ни единой причины, чтобы возразить ему. А когда волосы их дочери приобрели мягкий русый цвет – совсем как у Эмили, а нрав оказался столь же жизнерадостным, как у их матери, стало ясно, что они с мужем угадали вдвойне.

     Сын родился спустя полтора года после сестры. Черноволосый и темноглазый, серьезный донельзя, он будто уже сейчас собирался пойти по стопам отца и пуститься в освоение юриспруденции, и Элизабет, оробев, нашла в своем сердце лишь одно имя – и снова в благодарность слишком рано ушедшему из этого мира человеку, столь любившему ее мужа, но не успевшему дать ему все, чего он заслуживал.

     Несмотря на разность характеров, Фэй и Генри жили душу в душу, каждый считая своим долгом оберегать другого и заботиться о нем: Фэй – в силу старшинства, а Генри – согласно принадлежности к сильному полу. Энтони по-доброму забавлялся, глядя на своих карапузов, а Элизабет снова и снова благодарила бога за невыразимое счастье ее семьи.

     Вот и Эмили после двух лет разлуки с Джозефом и, казалось бы, совершенно невозможного воссоединения, наконец вышла за него замуж, на свадьбе светясь истинным восторгом и обещая стать ничуть не менее счастливой женщиной, чем ее сестра и мачеха.

     Венчание было более чем скромным, несмотря на статус жениха и весьма приятное приданое невесты, однако из всех близких родственников на нем не присутствовал лишь Эшли. В это время он был где-то в дебрях Африки, то ли занимаясь миссионерством, то ли под его прикрытиям избрав иной вид благотворительности, пытаясь тем самым хоть немного искупить былые грехи. Эшли не лгал во время их достопамятного разговора с Элизабет, он действительно раскаялся и даже попросил прощения у дяди и его жены. И получил его – от всего сердца, – но в Ноблхос не вернулся. Пока потихоньку восстанавливал здоровье, много думал, чем заняться дальше и может ли он приносить хоть какую-то пользу подобным калекой. А потом от него неожиданно пришло письмо, в котором Эшли сообщал, что вместе с мисс Диккенс они решили стать миссионерами, а потому просят пожелать им удачи и молиться за свершение их благих намерений.

     Каким образом Мэри Диккенс удалось избежать тюрьмы, для Элизабет и Энтони осталось загадкой, но та терпеливо дежурила у постели Эшли до самой выписки, постепенно помогая ему приходить в себя и учиться жить с своими увечьями. Элизабет подозревала, что именно Мэри склонила бывшего жениха к подобной неожиданной деятельности, но мыслями своими ни с кем не делилась, уж слишком болезненной для всей ее семьи была теперь тема Эшли.

     Впрочем, в гостеприимных гостиных Ноблхоса и Кловерхилла вполне хватало других тем для разговоров. У женщин они главным образом касались детей, у мужчин – помещичьих дел. Томас Уивер щедро делился с молодым соседом своими знаниями по ведению хозяйства, и очень скоро Кловерхилл вернул себе былой блеск и славу одного из самых богатых поместий Сомерсета. Немалую роль в этом возрождении сыграл и мистер Николас Хантер, у которого на сельскохозяйственное дело оказался настоящий нюх, и он за какие-то пять лет сумел осуществить свою мечту, став для своей Ребекки кормильцем и опорой.

     Элизабет взглянула на любимых детей и, поймав себя на остром желании дать их няне еще парочку наставлений, заставила себя покинуть гостиную и выйти на улицу. Энтони задерживался, что было совсем не в его привычках, и Элизабет только надеялась, что не случилось очередной неожиданности, которая не позволит им отправиться в путешествие. Его и так приходилось откладывать дважды: сначала из-за болезни дочери, умудрившейся в теплый майский день подхватить сильнейшую простуду; потом – из-за свадьбы Эмили и Джозефа, не нашедших для торжества иной даты, кроме как той, на которую у четы Ридов были забронированы билеты на пароход. Пришлось смещать поездку еще на две недели, и Элизабет уже готова была смириться с ее невозможностью, если какие-нибудь препятствия появятся и теперь.

     Но вот наконец на дороге показался кловерхильский экипаж, груженый багажом, и Энтони, едва тот остановился, выбрался наружу и протянул любимой руку.

     – Еле раскланялся с миссис Холгейт, – улыбнулся он взволнованному выражению ее лица. – На этот раз ей не давали покоя мысли, что после смерти мужа его родственники могут выгнать ее на улицу, и она отказывалась поверить в обратное, пока я не достал ей сборник английских законов и не показал пункт, согласно которому подобное совершенно невозможно. И только после этого наконец сумел заняться сборами.

     Элизабет ответила улыбкой, сжав его руку обеими своими руками. Энтони, как и обещал, отказался от должности барристера, посвятив всего себя семье и восстановлению поместья, но иногда помогал местным жителям в решении правовых вопросов, и вскоре слухи об этом распространились по соседним деревням, увеличив клиентуру мистера Рида до способной составить конкуренцию любому городскому солиситеру. Энтони не отказывал, не желая встревать лишь в уголовные преступления, но иногда и мелкие бытовые вопросы играли с ним забавные шутки.

     – Надеюсь, она не прячется средь багажа, чтобы и в Италии донимать тебя своими глупостями? – чуть вызывающе поинтересовалась Элизабет. – И тебе не пришло в голову дать ей наш адрес, иначе она забросает нас телеграммами, и ты вместо отдыха будешь вынужден все две недели заниматься поисками ответов на ее вопросы!

     – Кто тебе сказал, что мы едем отдыхать? – лукаво спросил Энтони, не обращая внимания на остальные слова. Притянул Элизабет к себе, наклонился, обдал дыханием ее ухо. – Это как раз последнее, на что я рассчитываю.

     – Море, горы, – пробормотала Элизабет, чувствуя, как теплая волна от уха пошла по всему телу. – Древние развалины, которые обязательно надо посетить. Дворцы, храмы, резиденция Папы Римского. Что еще я забыла?

     – Кажется, самое главное, – чуть севшим голосом отозвался Энтони.

     – Игристое вино? – тая от его откровенной близости и не желая избавляться от этого ощущения, шутливо предположила Эдизабет. Энтони потерся носом о ее висок.

     – Еще одна попытка, – улыбнулся он, однако в этот момент двери Ноблхоса распахнулись и на крыльцо высыпали трое малышей, а за ними – и чета Уиверов.

     – Папа! Папа! – Фэй первая потянулась к нему, и Энтони с чудной отцовской нежностью подхватил ее на руки.

     – Что тебе привезти? – спросил он. – Только думай быстрее: если мы с мамой опоздаем на поезд, возвращаться нам придется без подарков.

     Фэй хитро улыбнулась и показала на свою шею.

     – Бусики, – сказала она, – как у тети Эмили. Из разноцветных шариков. Тогда я стану такая же красивая, как она.

     – Договорились! – пообещал Энтони и наклонился к сыну. Трехлетний Генри еще не слишком хорошо говорил, зато совершенно точно знал, что ему нужна шарманка – точно такая, о какой недавно рассказывал папа. Энтони подивился сыновнему выбору, однако со всей серьезностью дал и такое слово.

     Не остался без внимания и младший Тони, который вместо собственных пожеланий вдруг попросил духи для мамы. Томас Уивер озадаченно посмотрел на сына, а Черити зарделась, что маков цвет, и попыталась пролепетать какие-то оправдания, но Энтони с улыбкой взялся выполнить и столь сложное дело. А заодно привезти юному тезке огромную морскую раковину. Вполне удовлетворенный таким положением вещей, Тони пожелал сестре и ее мужу доброй дороги и отправился в дом к недостроенной башне.

     Фэй и Генри задержались на крыльце, чтобы вместе с дедушкой и его женой посмотреть, как родители сядут в экипаж и отправятся в свое путешествие.

     – Finalmente vedrò un paese pieno di passione come il mio marito straordinario*, – удобно устраиваясь в коляске, лукаво проговорила Элизабет и весело посмотрела на любимого.

     – Sono sicuro che ti accettera ' come una figlia**, – живо отозвался Энтони и подал кучеру знак трогать.

     --------

     * Наконец-то я увижу страну, наполненную такой же страстью, как и мой необыкновенный муж (ит.)

     ** Уверен, она примет тебя, как родную (ит.)