Бонус: Эмили и Джозеф (2)

     Пара секунд на принятие решения. А что теперь? Любимая выходит замуж за другого, а все, на что Джозеф сподобился, это напиться, как свинья, и разбередить душу воспоминаниями? Да ведь пока-то Эмили свободна! Плевать на помолвку, на приглашения, на родственников, которые наверняка уже просчитали все выгоды невестиного приданого, – он должен был посмотреть Эмми в глаза и от нее услышать, что она любит Альберта и действительно хочет стать его женой! Потому что сердце, несмотря на все доводы, отказывалось в это верить. Слишком хорошо Джозеф помнил их поцелуй: если Эмили в тот момент испытывала хоть десятую долю того, что чувствовал он сам, она не могла быть к нему равнодушна! А настоящая любовь не умирает и в разлуке – это уж Джозеф знал по себе. Как ни старался он избавиться от мыслей об Эмили, не надеясь на будущее с ней, как ни пытался забыться в чужих объятиях, все было бессмысленно. Шести лет знакомства с Эмили вполне хватило, чтобы Джозеф убедился в собственном однолюбстве и понял, чем отличаются отношения с той, что выбрало сердце, от усилий найти ей замену.

     Только к чему замена, если он мог попробовать все вернуть? Теперь у него было достаточно средств, чтобы обеспечить мисс Уивер жизнь, к которой она привыкла, да еще и дать сверх того.

     Одна из вылазок в лагерь противника привела их небольшой отряд к затерянной в джунглях реке. Та пересохла из-за слишком жаркого лета, обнажив похороненные кем-то на ее дне сокровища. Чего здесь только не было: украшения, золотые монеты, осыпанное драгоценными камнями оружие – и Джозеф отлично понимал, что его офицерским долгом было сдать свою находку в государственную казну, дабы еще укрепить Британскую Империю и предоставить ей дополнительные средства на борьбу с мятежниками. Но процветание родины в тот момент заботило его куда как меньше, чем собственное благосостояние, а потому все обнаруженное было по-братски поделено между тремя разведчиками и в отношении Джозефа нашло свое пристанище в индийском филиале надежного британского банка.

     Два его товарища, недолго думая, оставили военную службу и отчалили в Англию, дабы именно там найти применение неожиданному богатству. Джозеф, конечно, мог сделать то же самое, и, пожалуй, это было бы лучшим его решением за последнее время, да только...

     К кому ему было возвращаться? Родителей он перестал интересовать сразу после рождения. Другу, который своими руками вытащил его из петли на заводе Мортона и не пожалел собственной земли, чтобы открыть перед Джозефом хоть несколько дверей, ни разу за два с половиной года даже не написал. Девушку, оказавшуюся смыслом жизни, обидел так, что простить его, наверное, было невозможно. Увидеть их непонимающие и осуждающие взгляды казалось слишком страшным, и Джозеф тянул и тянул, словно рассчитывая на какое-то чудо или, быть может, знак, способный заставить его изменить наконец собственную судьбу.

     И вчера этот знак был ему послан. Топором по шее, изувечившей картечью, превратившей душу в горстку никому не нужного пепла.

     Но уж если погибать, так с музыкой! Чтобы его надолго запомнили! И чтобы...

     Дьявол все подери, да чтобы попытаться выхватить у судьбы свой последний шанс!

     До свадьбы оставался еще целый месяц, и Джозеф будет последим неудачником, если не воспользуется им!

     Он подал в отставку раньше, чем окончательно протрезвел. Обвинения командира его части в дезертирстве и его же обещания добиться того, чтобы такому типу, как Джозеф Артмут, не вернули стоимость лейтенантского патента, не возымели никакого действия: что значили теперь для Джозефа пара тысяч фунтов стерлингов, когда в банке у него лежало почти в тридцать раз больше?  Он мог жить на одни лишь проценты и не знать горя, но, если все получится, как в самых смелых мечтах, Джозеф докупит к своему участку еще несколько тысяч акров земли и построит на нем такой дом, какому будут завидовать и в Кловерхилле, и в Ноблхосе. Лишь бы не оказалось слишком поздно. И лишь бы в сердцах близких людей еще нашлось место для такого охламона, как он.

     Собрался Джозеф в четверть часа и еще до темноты покинул расположение части. На перекладных доехал до ближайшей железнодорожной станции и на всех парах рванул в Бомбей, чтобы сесть на первый же корабль, отплывающий в Суэц. Там он собирался посуху добраться до Александрии, рассчитав, что так выйдет гораздо быстрее, нежели пытаться обогнуть Африку по воде, рискуя затеряться в какой-нибудь буре у мыса Доброй Надежды. И уже по Средиземному морю выйти в Атлантику, чтобы меньше чем через неделю пристать к берегам Великобритании. Месяца на такое путешествие при хорошем стечении обстоятельств должно было хватить с избытком, а плохие имели свойство отступать перед шелестом банковских билетов, и потому помешать Джозефу сейчас могли лишь собственные расхлестанные эмоции и совершенно ненужные панические мысли.

     Как Эмили его встретит? Согласится ли выслушать? Захочет ли поднять на него глаза? Или гордо пройдет мимо, сделав вид, что они незнакомы? Джозеф, конечно, не побрезгует: и за руку схватит, и спиной к стене прижмет – и пусть всех его родственников удар хватит от такого поведения господина Артмута! – и все же первый взгляд... первый вздох... первое слово – или, быть может, даже интонация, – они значили слишком много. Они способны были ответ еще до того, как Джозеф задаст свой вопрос. Они...

     Они, скорее всего, уничтожат Джозефа окончательно, но он не позволял себе об этом думать. Он должен был попытаться вернуть Эмили. Нет, не так! Он должен был сделать все возможное, чтобы ее вернуть, а потому не имел права распускать нюни даже в этом невыносимом по своей продолжительности путешествии!

     Час за часом, день за днем – Джозеф и не думал, что способен возненавидеть океан. Не то чтобы он очень любил воду, но бескрайние просторы лазурной воды всегда завораживали, и Джозеф был уверен, что ему никогда не надоест на них смотреть. Ошибся. Теперь он мечтал о береге так, словно на нем его уже ждала Эмили, словно она протягивала к нему руки, а он на своей утлой лодчонке греб изо всех сил и никак не мог к ней приблизиться. Но все было ложью: и ее призыв, и его труд. Он лишь нетерпеливо прохаживался вдоль борта пассажирского судна, не замечая других людей, отказываясь заводить с ними знакомства, не желая переброситься даже парой слов, хотя, пожалуй, занимательная беседа была именно тем, что имело способность скрашивать ожидание. Но Джозеф не желал никаких уступок. Он видел в этих муках начало искупления, и ему было важно выдержать их с честью. И каждое новое утро укрепляло его в мысли, что он поступает правильно. И каждый новый вечер был очередной галочкой в списке необходимых преодолений.

     Просто дотерпеть. Просто пережить эти три десятка дней, не сломавшись, не поддавшись панике и не отступив от своего решения. Быть может, после они с Эмили, вспоминая об этом, станут просто забавляться над его серьезностью и самоистязанием, и это будет лучшей наградой за все переживания Джозефа, несмотря на то, что младшая мисс Уивер умела знатно пройтись по его недостаткам. Нет, Джозеф не хотел представлять любимую у алтаря с другим мужчиной. Он предпочитал припоминать те времена, когда они были вместе, – пусть лишь как друзья, но лучших дней Джозеф не знал.

     Как так получалось, что Эмили всегда понимала его, будто самое себя? Например, на том балу в честь помолвки ее сестры и Энтони Рида? Каким-то непостижимым образом прознав о дежурстве Джозефа возле ноблхосских окон, Эмили не потянула товарища в танцевальный зал, а пристроилась рядом с ним, проявляя неподдельный интерес к слежке за Ходжем. Потом, правда, став невольной свидетельницей поцелуев нынешней миссис Рид с тогдашним женихом, выговаривала Джозефу за любопытство и отсутствие деликатности, но уж точно не жалела, что все так получилось. Да еще и в отдельные моменты стала поглядывать на Джозефа с таким интересом, словно решала, способен ли он, подобно Энтони, утопить возлюбленную в поцелуях, и примеряла на себя роль Элизабет. Джозефа при таких мыслях кидало в жар, но Эмми казалась слишком юной, чтобы задать ей подобный вопрос и тем более рассчитывать на честный ответ.

     А то, как она сразу поверила ему в истории с Ходжем и потом вставала на сторону Джозефа в любой ситуации? Когда он нашел сахар под седлом Везувия. Когда усомнился в реальности нападения собаки на Уиверов. Когда обвинил Ходжа в бедах его дяди – совершенно бездоказательно, но Эмили, казалось, было достаточно одного лишь его слова. И Джозеф это чувствовал и не боялся говорить правду, делясь самым потаенным.

     Почему же в последние месяцы перед разлукой он забыл об этом? Почему не рассказал, как хотел пригласить ее на танец на юбилее отца? Почему не спросил напрямик, испытывает ли она что-то к Альберту? Почему не объяснил, по какой причине на самом деле не мог предложить ей серьезные отношения? Когда появилась эта отвратительная уверенность в том, что Эмми не способна понять? Когда собственные проблемы и придуманные глупости вытеснили из души ее поступки и ее отношение к нему? Джозеф думал только о себе: страшась, не доверяя, не желая принимать сложившиеся обстоятельства и не имея возможности справиться с ними, – и именно поэтому все испортил. Второй такой, как Эмили, ему никогда не найти, просто потому что бог и так дал слишком много и не мог покровительствовать одному лишь младшему Артмуту. Но неужели теперь он отвернулся от него окончательно? Так прогневился из-за былых грехов, что насылал на их судно одну бурю за другой, лишь бы не пустить Джозефа к Эмили и не позволить ему во второй раз причинить ей боль?

     Эта мысль холодила грудь со страшной силой, обрывая дыхание и вызывая неподвластную дрожь. А что, если все уже решено и любые потуги не стоят выеденного яйца? Если Джозеф ничего не в состоянии изменить, даже пересеки он Индийский океан и Средиземное море вплавь, по дороге пробив до конца Суэцкий канал? И Эмили, даже в случае чудесного успокоения волн, позволивших Джозефу успеть в Англию до ее свадьбы, лишь поведет плечами и с доброй родственной улыбкой назовет его братом? Джозеф, наверное, в ту же секунду и рехнется, и его увезут в сумасшедший дом, и все предыдущие его старания добраться таки до своего счастья в этой жизни будут вычеркнуты и забыты навсегда.

     Но пока у него еще была надежда! Пусть призрачная, пусть совершенно невозможная – но от нее Джозеф не откажется! Сделает вид, что считает все препятствия на своем пути лишь проверкой собственной твердости и будет, подобно ослу, упрямо идти к своей цели. Пережидать шторма, пробиваться сквозь песчаную бурю, призывать изменчивый ветер, решивший устроить себе передых прямо посреди Атлантического океана. Другого, быть может, и образумили бы столь недвузначные препятствия, но Джозефа они способны были лишь укрепить в своей затее. Он слишком привык поступать вопреки. И, наверное, именно эта черта и позволила ему ступить на британскую землю ровно за двенадцать часов до указанного в приглашении времени венчания.

     И вот тут Джозеф озадачился, не зная, какой поезд ему выбрать: в Сомерсет или сразу на Лондон, где в одной из церквей и должна быть сыграна свадьба. Прибудь он на пару дней раньше, без всяких сомнений поехал бы в Ноблхос, чтобы успеть встретиться с Эмили до назначенного часа потери. Теперь же, вероятнее всего, она уже была в столице, чтобы завтра с утра, без всякой торопливости и излишних волнений, отправиться на встречу с суженым...

     Джозеф подавился этим словом, закашлявшись по-настоящему, и принял решение. В Лондоне он переночует и с самого утра отправится в церковь. В каком столичном отеле искать Эмили и ее семью, он не знал. Наверное, можно было выяснить этот момент у родителей, но показываться перед их светлыми очами в подобный момент Джозеф не желал. А ну как разгадают они его намерения и сделают все, чтобы помешать младшему сыну их осуществить? Из них двоих с Альбертом они точно предпочтут последнего, а значит, у Джозефа оставалась единственный способ добиться своего: это пойти на таран, поставив всю свою дальнейшую жизнь на несколько мгновений первой встречи.

     Что ж, пусть так. Он готов. Он сумеет подобрать нужные слова. Он найдет возможность использовать подаренный ему шанс. Даже если после этого все родственники возненавидят его с удвоенной силой – какое это имело значение, если на другой чаше весов лежало счастье Эмили? Если она действительно любит Альберта, Джозеф поймет это и отступит раз и навсегда. Но если все-таки...

     Если все-таки...

     С такой мыслью он завалился на кровать в ближайшем к означенной в приглашении церкви отеле. К дяде не пошел: не желал никого видеть и что-либо объяснять. Вряд ли кто-то из семьи всерьез рассчитывал на его согласие присутствовать на свадьбе брата: как минимум, потому что получить отпуск на столь длительный срок военному было почти невозможно, а предпосылок бросить службу у Джозефа вроде бы не имелось; как максимум, потому что невозможно было не понимать, как на самом деле младший Артмут относится к невесте своего брата, а подобные проблемы, грозящие скандалом, графу и графине были совершенно не нужны.

     Какая нелегкая вынудила Берта послать Джозефу приглашение, вряд ли понимал и он сам. В братские чувства Джозеф не верил: не увидев их за шестнадцать лет жизни с родственниками, не мог рассчитывать на рождение таковых и нынче. Разве что Альберт хотел в очередной раз утереть неудачнику Джозефу нос, показав, что и девушки предпочитают его, и тем самым указав ему на место? Это куда как больше походило на правду. Впрочем, даже если тем самым Джозеф всего лишь искал себе оправдание, это ничего не меняло. Он решил встретиться с Эмили до ее свадьбы и был как никогда близок к своей цели!

     Ночь показалась длиннее всего предыдущего путешествия. Минуты тянулись сутками, часы – годами, состарив Джозефа за короткие июньские сумерки едва ли не на десяток лет.

     Он вскочил с рассветом, потому что лежать на неразобранной постели становилось физически больно, а сердце в предчувствии стучало так, что заснуть под его набат не получилось бы даже под действием хлороформа. И пусть до начала венчания оставалось еще добрых четыре часа, Джозеф покинул свой номер и отправился бродить по просыпающемуся Лондону.

     Нет, он нисколько по нему не соскучился. Все та же серость, все то же мрачное уныние. Не чета Сомерсету – вот какой край снился Джозефу в Индии почти каждую ночь, затмевая местные красоты и отзываясь в душе понятной и привычной тоской. Если где и виделось будущее, то только там. А Эмми? Неужели она согласилась променять родные яблоневые сады на этот свинарник под названием Лондон? Зачем он ей? После свадьбы будет не до балов и сезонов, а ничем иным столица и не блистала. Или с милым рай покажется и в преисподней?

     Согласилась бы Эмили махнуть с ним в Индию, если бы Джозеф позвал? Вряд ли. Она послушная девочка, несмотря на некоторую широту взглядов, и сбежать из дома, опозорив семью, никогда не согласилась бы. И слава богу, что Джозефу хватило ума отказаться от подобной проверки.

     Впрочем, ответь Эмили в тот момент согласием, он бы, наверное, и не поехал никуда. Остался возле нее – покоренный и преданный – навсегда лишь другом.

     Но зато не братом, черт подери!

     Хуже и придумать нельзя!

     Убив на подобные нелепые мысли еще пару часов, Джозеф наконец остановился возле церкви Святого Георгия Мученика.

     Почему их понесло венчаться именно сюда? Далеко от отцовского замка, еще дальше от Ноблхоса, в котором по традиции полагалось накрывать свадебный завтрак. Вроде бы никаких семейных легенд, связанных именно с этим местом, Джозеф не помнил.

     Впрочем, это тоже не имело значения. Святой Георгий, так Святой Георгий! Джозеф притаился за углом храма и замер в ожидании приезда первых экипажей.

     И еще бесконечные полчаса ожидания.

     Вот наконец в церковь зашел Альберт с родителями. Вот показался дядя Нортон со своим семейством. Вот какие-то незнакомые гости – быть может, дальние родственники Уиверов?

     Всякий раз, когда двери кареты открывались, Джозеф переставал дышать – и отмирал, лишь поняв, что внутри не Эмили, и следом укрывался за углом здания, чтобы вдохнуть воздуха.

     Больше всего он боялся, что его заметит кто-нибудь из знакомых. Подойдет, начнет расспрашивать о жизни, отвлечет внимание и вынудит пропустить тот момент, когда появится Эмили. Много ли времени надо, чтобы перейти тротуар и скрыться в дверях церкви? Наглости буянить в божьем доме Джозефу вряд ли хватит. Он отмерил себе лишь эти несколько шагов. Их достанет, чтобы позвать Эмили по имени. Их достанет, чтобы она узнала его голос и приняла решение. Их достанет, чтобы...

     – Эмми!..

     Время замерло, и мир словно бы расплылся, оставив ясной лишь нарядную фигурку в белом платье и длинной, закрывающей лицо фате. Джозефу было все равно, что за люди ее окружают, сколько их и что они о нем думают. Всю душу он, кажется, вложил в свой призыв – и не мог, не желал верить в то, что Эмили не откликнулась. Даже не вздрогнула, не замерла – словно бы и не услышала. Не остановилась и не замедлила шага, с кем-то мило здороваясь и благодаря за приезд. Она не хотела его больше знать, она вычеркнула его из своей жизни – но Джозеф-то ее не вычеркнул! И пока сердце еще не отказалось биться, и пока сквозь затянувшее небо тучи не ударила молния и не сожгла Джозефа дотла за святотатство, он рванул вперед и схватил Эмили за руку. Развернул к себе, не обращая внимания ни на ее удивленный вскрик, ни на негодующие восклицания гостей. Резко откинул фату.

     – Эмми!..

     И онемел...