Бонус: Эмили и Джозеф (6)

     Эмили проснулась в совершенно необыкновенном настроении и не сразу сумела припомнить причину таких перемен. Последние два с половиной года рассветы приносили лишь горечь и разочарование, отнимая у нее яркие сладкие сны и не давая взамен даже надежды. Сегодня душу наполняла радость и предчувствие исключительных приятностей, а быть может, даже настоящего чуда, если Джозеф...

     Джозеф!..

     Эмили резко села на кровати, протирая глаза и озираясь по сторонам, словно в привычной обстановке разыскивая опровержение – или подтверждение – вчерашней невозможной встрече.

     Вернулся!

     И предложил ей выйти за него замуж...

     Господи, Эмили, кажется, даже в самых смелых своих мечтах не представляла, что все будет именно так. Пересечение взглядов. Слияние губ. И исполнение самого страстного – и самого тайного – ее желания: просьба Джозефа стать его женой.

     От этого впору было сойти с ума!

     Нет, Эмили не хотела вспоминать предыдущие двадцать восемь месяцев терзаний – хотя бы не сейчас, не в это восхитительное утро, в котором она еще могла верить, что Джозеф действительно любит ее, и вернулся именно к ней, и уезжал только для того, чтобы иметь возможность однажды предложить ей руку и сердце. Что будет дальше, известно лишь богу. Возможно, вопреки уверенности Элизабет, Джозеф уже покинул Сомерсет и никогда больше здесь не появится. Возможно, ничего серьезного за его словами на самом деле не было: обычное пустозвонство, на которое он всегда был горазд. Возможно, он просто проверял свою власть над Эмили, в действительности совершенно не уважая ее, и лишь еще сильнее убедился в правильности такого отношения, когда она так легко и охотно ответила на его объятия и поцелуи...

     Пусть!..

     Даже знай Эмили жестокую правду наперед, она не отказалась бы от того, что пережила вчера в саду. Этот непередаваемый всплеск восторга от одного лишь понимания, что Джозеф снова рядом с ней, – а после такие сладкие, такие нужные, такие опьяняющие поцелуи, словно он скучал ничуть не меньше Эмили и так же, как и она, не мог поверить в реальность происходящего.

     Нет, так невозможно притворяться! Этот пыл, эта настойчивость, эта требовательность – и в то же время необыкновенно глубокая нежность, – они все объяснили Эмили лучше любых слов и вынудили ее снова принять в сердце любимого бунтаря. И хоть вчера она без единого сомнения отказала Джозефу и выставила его за дверь, в глубине души слишком хорошо понимала, что лгала самой себе. И сейчас, в одиночестве, ни перед кем не оправдываясь, откинула обиду и позволила себе просто помечтать.

     Пусть все будет так, как Джозеф сказал, – она слишком сильно хотела в это верить. Почему он не мог уехать именно из-за того, что считал ее счастье важнее собственного? Знал, как Эмили к нему относится, и пытался освободить ее от себя. Потому и не попрощался, потому и не написал ни разу. А когда нашел сокровища, решил, что она не простит. Правильно решил, хорошо успев изучить подругу за время их знакомства. Но когда понял, что может потерять ее раз и навсегда, забыл о сомнениях и бросился исправлять собственные ошибки. И, кажется, почти исправил?..

     Эмили считала себя благоразумной женщиной, а потому не могла не признать, что в чем-то Джозеф был прав. У него в двадцать лет не было ни дома, ни денег, а те пять сотен акров земли, что подарил ему мистер Рид, для получения приличного состояния надо было возделывать не меньше полувека, при этом отказавшись от любых трат. Стала бы Эмили ждать возлюбленного так долго? Пошла бы она замуж за мужчину, не имеющего ничего за душой? Да, быть может, в какой-то момент чувства заглушили бы разум и Эмили, поддавшись порыву, ответила бы на предложение Джозефа согласием. Но потом, все обдумав и взвесив, поняла бы, что не способна бросить тень на свою семью и огорчить их побегом из дома, а ведь иначе выйти замуж за Джозефа она не смогла бы. Папа ни за что не позволил бы ей связать свою жизнь с бесперспективным бедняком, будь даже этот бедняк сыном лорда. Уж слишком яркий у него перед глазами был пример джентльмена, сумевшего одной лишь своей целеустремленность подняться из нищеты и создать себя почти из ничего. Джозеф, не обладающий подобными достоинствами, всегда воспринимался Томасом Уивером как несчастный, обделенный родителями юноша, которому он позволял дружить со своей младшей дочерью, но который никогда не имел права претендовать на ее руку: папа и представить себе не мог, чтобы его любимица после свадьбы оказалась бы обделена привычной роскошью и почтением.

     Вот и выходило, что им с Джозефом не стоило рассчитывать на совместное будущее. А раз так, наверное, он поступил честнее, чем мог бы, оставшись возле Эмили и изводя ее невозможностью их любви. Быть может, в этом случае последние два с половиной года показались бы ей еще более жестокими, нежели были в действительности. Ссоры, обиды, несбыточность мечты, казавшейся такой близкой, – эти вещи способны убить хрупкую безнадежную любовь, которую вопреки всему сохранила разлука. И, кажется, даже сделала еще сильнее.

     Кого сейчас обманывать? Ни время, ни тоска не вытравили из души Эмили нежных чувств к Джозефу. Кажется, она должна была ненавидеть его и даже сестру пыталась убедить именно в таких чувствах, а в действительности ни разу не испытывала их по отношению к Джозефу, даже когда поняла, что он сбежал и бросил ее, ничего не объяснив. В тот момент просто не хотелось жить, потому что вся радость этой жизни заключалась в Джозефе. Вряд ли он догадывался об этом: Эмили никогда не позволяла себе подобных признаний, почему-то уверенная в том, что он не только понимает ее без слов, но и испытывает то же самое. Потом заставила себя поверить, что ошибалась, но после вчерашней встречи...

     Нет, он ведь мог просто поздороваться. Сдержанно извиниться, признав свою неправоту. Объяснить причину своего поступка, находясь от Эмили на приличествующем расстоянии, – хотя бы покуда она не согласилась бы его выслушать.

     Но Джозеф, привычно презрев все условности, первым делом вернул свои права на Эмили, и она признала их за ним, потому что ничего не хотела столь же сильно, как его объятий, его близости, его поцелуев. Но и Джозефу нужна была она – так нужна, что он перестал владеть собой и открыл Эмили свое сердце без всяких слов. И напрасно она вчера жаловалась Элизабет, что он не сказал Джозеф о любви. Эмили не захотела верить его фразам и, вероятно, усомнилась бы даже в самой долгожданной. Но она приняла его порыв, прожила его вместе с Джозефом и откликнулась на него. И не жалела.

     Что бы ни случилось дальше!

     И все же разлад в душе не давал покоя: Эмили не знала, как ей вести себя дальше. Разумеется, она не имела права показать свои истинные чувства и желания: во-первых, потому что Джозеф при всех своих оправданиях гадко повел себя и когда сбежал, и когда вернулся. Особенно Эмили покоробило его заявление о том, что он теперь может ее обеспечить. Подобными словами он оскорбил ее до глубины души. Даже если на самом деле Джозеф не имел в виду то, что ей нужны были от него лишь деньги, все равно выглядело это отвратительно. Особенно после их невероятных поцелуев.

     Во-вторых, Эмили не решила, может ли она снова довериться Джозефу. Не взбредет ли ему в голову еще какая авантюра, в угоду которой он решит повторно изменить всю свою жизнь, не поставив Эмили в известность.

     В-третьих, она совершенно не представляла, чего ждать от самой себя, и это было самым трудным – и в то же время самым захватывающим. Разве могла Эмили подумать, что позволит Джозефу подобные дерзости после двух с половиной лет разлуки? Да еще и сама станет отвечать, тянясь за новыми ласками? Это было совершенно недопустимо, и Эмили должна была бы осуждать себя за подобную слабость – а она была ей безмерно благодарна. Та словно пробудила ее ото сна, напомнив, что Эмили по-прежнему жива и что эта жизнь способна принести ей еще немало радостей, а быть может, и самое настоящее счастье. Если только она все сделает правильно.

     Элизабет дала сестре неожиданный и совсем не свойственный ей совет, заметив, что Эмили имеет право на любое решение, что бы о нем ни думали окружающие. Меньше всего подобные слова Эмили рассчитывала услышать от старшей сестры – примера строгости и благоразумия. Но если даже Элизабет, отринув чужое мнение, посчитала главным ее желание, не Эмили было возражать. Тем более что слишком сильно хотелось последовать этому совету.

     Эмили потребовалась вся сила воли, чтобы за завтраком ничем не обнаружить собственные чувства и не выдать причину их пробуждения. Отец ни в коем случае не должен был знать о возвращении Джозефа – хотя бы до того момента, пока Эмили не определится, что с этим фактом делать ей. К счастью, юный Тони, которому отец на пятилетие подарил личного коня, саботировал завтрак, требуя немедленно отправиться на конюшню и начать уроки верховой езды, и все внимание Томаса Уивера было отдано именно сыну, что позволило Эмили уткнуться в тарелку и быстро ее опустошить, а потом, сославшись на хорошую погоду, отпроситься на прогулку.

     Отец бросил на нее удивленный взгляд – пожалуй, ни он, ни сама Эмили уже и не вспомнили бы, когда она сама в последний раз выражала подобное желание, – однако тут же дал ей свое позволение и выразил надежду на приятное времяпрепровождение. Эмили послушно поблагодарила, в действительности не зная, хочет ли она исполнения отцовского напутствия, потому как самое приятное времяпрепровождение у Эмили много лет ассоциировалось лишь с одним именем, а она, кажется, еще и со вчерашнего вечера не отдышалась.

     И все же вопреки этим трусливым мыслям в тайне души надеялась встретить на Квантокских дорожках Джозефа. Что бы ни произошло дальше, она до дрожи хотела снова его увидеть. Снова ощутить этот душевный подъем от самой простой его улыбки. Снова припомнить все их юношеские проказы: от момента знакомства до того самого злосчастного бала, после которого все в их жизнях переменилось. Снова позволить себе мечтать, зная, что и Джозеф мечтает о том же самом: они всегда совпадали, их желания.

     До тех пор, пока он не выбрал вместо нее Индию. И не оставил Эмили совсем одну, с разбитым сердцем, без всякой надежды. И эту боль, как бы Эмили ни хотела, невозможно было забыть. Слишком долго она владела ей, отнимая любые радости, а вместе с ними – и будущее. И одна лишь встреча – даже такая, какой она оказалась, – не сумела победить ее окончательно. И сейчас с каждым новым безлюдным холмом, на который взбиралась белоногая Аврора, боль снова отвоевывала былые позиции, безжалостно терзая грудь и застилая глаза слезами.

     Вот и Кловерхилл показался – последняя надежда на столь хрупкое чудо. Почему Эмили решила, что непременно встретит на прогулке Джозефа? Что он, переночевав у друга, спозаранку отправится ей навстречу, не в силах ждать благосклонности судьбы? Потому что только так, по ее мнению, и мог поступить влюбленный мужчина, не желающий терять ни одной лишней секунды в разлуке. И если Джозеф просто прохлаждался в гостеприимных комнатах мистера Рида, значит, все, что Эмили о нем надумала, памятуя об их прошлом и уповая на него, было ложью! Ей достанет воли и наглости постучаться в двери Кловерхилла и посмотреть жестокому возлюбленному в глаза, но это будет ее последний взгляд на него. А уж если Джозефа и вовсе там не окажется...

     Сердце сжалось так, что трудно стало дышать, и Эмили осадила Аврору, пытаясь справиться с комом в горле и не разрыдаться в голос от одного только страха. Что ей делать, если все подтвердится? Если они с Элизабет обе ошиблись и Джозеф вовсе не такой, каким они его считали, и все его слова и объяснения, и предложение выйти замуж...

     – Эмми!..

     Она вздрогнула, чересчур глубоко уйдя в собственные мысли и не услышав осторожной лошадиной поступи. Затаила дыхание, боясь рвущимся наружу вздохом облегчения выдать себя. Он здесь! Он с ней! И ничего еще не потеряно!

     – А я тебя все утро на нашем месте жду. Отчаялся совсем: думал, может, приходить не хочешь. А ты просто длинный путь выбрала?

     Господи, ничего лучше он не мог бы и придумать! Не просто на прогулку отправился, а вспомнил об их секретном месте встреч и надеялся, что Эмили захочет туда заглянуть! Значит, все было правдой!

     Значит, все-таки любит...

     Украдкой вытерев щеки, Эмили выдержала паузу и лишь потом повернула Аврору к Джозефу и его коню – спокойная и полная достоинства.

     – Мистер Артмут, – чуть склонила она голову в знак приветствия – Господи, кто только придумал эти условности? Все внутри пело и радостью рвалось на волю, а Эмили могла лишь глядеть в землю, чтобы он не прочитал в ее глазах совершенно другой ответ на свой вчерашний вопрос. – Право, я не ждала, что вы захотите остаться в нашем скучном краю. Могу я узнать, что вас задержало? Или вы по-прежнему предпочитаете держать втайне собственные намерения?

     Резануло. Но не это холодное «мистер Артмут», к которому Джозеф был готов, и не ирония, при помощи которой Эмили просто защищалась, а блеснувшие на солнце дорожки слез на ее щеках. Снова плакала и снова – из-за него! Вот же пропасть! И как не казнить себя за такое, изображая довольство и источая уверенность? А ведь именно этой манеры поведения Джозеф собирался придерживаться, рассчитывая на собственное жизнелюбие в столь непростом деле, как возвращение расположения любимой. Стоило лишь дать волю самоедству, и оно затянет так, что он потом не сумеет выбраться. Как в разговоре с Энтони. Больше подобных ошибок Джозеф совершать не собирался.

     – Мои намерения со вчерашнего дня ничуть не изменились, – сообщил он. – Я по-прежнему собираюсь жениться на вас, мисс Уивер, и рад, что вы как будто уже не против сменить гнев на милость.

     Эмили нахмурилась: а вот такое обращение ей совсем не нравилось.

     – Вам показалось, мистер Артмут! – холодно заметила она. – Мое вчерашнее «никогда» останется в силе до моего последнего вздоха!

     Да, Эмили не любила его самодовольства, и Джозеф знал это лучше всех. Но грызущее чувство вины вынуждало дерзить и выдавать одну глупость за другой.

     – Вы столь искренне гневаетесь, мисс Уивер, что я, пожалуй, даже поверил бы вашим словам, если бы на досуге вы были бы столь же строги, как сейчас. Но, помнится, все было совсем иначе.

     Еще не договорив, Джозеф понял, что зашел слишком далеко. Вот дьявол, за каких-то пару фраз взял и все испортил! В этом искусстве ему не было равных. Одна Эмили и могла его выносить. Но, кажется, и этой благодати он лишился.

     – Помнится, вчера вы воспользовались моей слабостью и поступили, как бесчестный человек, мистер Артмут, – совсем уже ледяным тоном отрезала Эмили и сощурила глаза, окончательно заморозив. – И ваше счастье, что в этот момент вас не застал мой отец, иначе следующее утро вы бы встретили по другую сторону океана!

     Джозеф резко выдохнул, заставив себя удержать ответные колкие слова. Заработать звание бесчестного человека было малоприятно, но он понимал, что сам вынудил Эмили произнести такие слова. А вот это отвратительное «мистер Артмут» уже набило оскомину. Как же он хотел услышать из ее уст свое имя! Насмешливо, сердито, обиженно – не важно! Шесть букв, отделяющих близкого от чужого, лишнего. Или действительно «воспользовался слабостью», за которой на самом деле не было особых чувств? И прошедшая ночь все для Эмили прояснила?

     – Ты же любишь меня! – бросил в игру самый сильный свой козырь Джозеф, хотя собирался приберечь его на крайний случай. Или крайний как раз наступил? – Невозможно так отзываться, будучи равнодушной! Эмми!..

     – Вы слишком высокого мнения о своей неотразимости, мистер Артмут! – Эмили потянула поводья, разворачивая Аврору. – Признаться, я тоже придавала ей чересчур большое значение. Но, к счастью, это позади. Прошу вас в дальнейшем воздержаться от подобных поступков, иначе даже мои приятные воспоминания о нашей былой дружбе рассеются под влиянием вашего непозволительного поведения.

     Да, она умела бить, эта праведная мисс Уивер! И отлично знала слабые места Джозефа. Кажется, даже слишком.

     – Не помню, чтобы раньше мое поведение тебя смущало! – сжимая от накатившего бессилия кулаки, огрызнулся он. – Напротив, именно оно тебя и привлекало. И...

     – Всего вам доброго, мистер Артмут! – не дав ему договорить, попрощалась Эмили и щелкнула поводьями, направляя Аврору подальше от Джозефа.

     Нет, она не желала больше его слушать! Каждым своим словом он причинял ей боль, оскорбляя, унижая и словно бы получая от этого удовольствие. И пусть в его высказываниях была определенная правда, разве Эмили заслужила подобное обращение после всех своих страданий и проявленной вопреки им верности? Ждала, надеялась, приняла – чтобы в ответ получить обвинения в отсутствии добродетели? И когда только Джозеф стал таким грубым и безжалостным? Армия испортила? Или он всегда таким был, да только Эмили в своей влюбленности отказывалась это замечать? А теперь повзрослела – и разглядела?

     Господи, это было еще тяжелее, чем пережить исчезновение Джозефа. Тогда у него имелось оправдание. А сейчас разочарование запирало сердце и вымораживало самые нежные и самые теплые чувства, рожденные когда-то белоголовым мальчишкой, понимающим ее с полуслова и живущим такими же, как у нее, мечтами.

     Да как же так?..

     – Эмми!..

     Нет, Джозеф не устоял. Подмял в тысячный раз гордость, потому что отпустить Эмили и лишиться последнего шанса была куда как горче, и бросился за ней. Пусть смеется, пусть даже жалеть начнет – все не так страшно, как ее отречение.

     – Эмми, послушай!..

     Он заставил Гектора, обнаруженного в кловерхилльской конюшне сытым и довольным, поравняться с лошадью мисс Уивер, но поднять на Эмили глаза уже не сумел.

     – Прости меня! – выдохнул он. – Я с утра – как шальной! Как будто в детство вернулся. С рассвета тебя у нашего вяза ждал. Понимал, конечно, что не придешь. Но никак не мог сладить с надеждой...

     Эмили не стала упрямиться, остановила Аврору. Однако, выслушав Джозефа, отвернула голову и долго молчала, а он тщетно боролся с неуместной радостью от того, что Эмили снова рядом с ним. Пусть сердитая, пусть пока что разочарованная, но после двух с половиной лет в разлуке...

     – Одно утро, Джозеф, – наконец тихо сказала она – голосом, которым выносят приговор, но этот тон померк на фоне того, что она наконец вспомнила его имя. Никто никогда не произносил его так, как Эмили: с лукавством, с нежностью и безграничной теплотой. Даже сейчас, несмотря на ее явную обиду, Джозеф это почувствовал. Отогрелся. Задышал. – У меня их было в тысячу раз больше. Думаешь, после этого я должна выслушивать твои оскорбления?

     – Восемьсот сорок шесть, – поправил Джозеф, не обращая внимания на остальные ее слова, и пояснил, поймав недоуменный взгляд: – Сегодня было восемьсот сорок седьмое утро без тебя. Я посчитал, пока стоял у вяза. И напрасно ты считаешь, что все это время мне было веселее, чем тебе.

     Опять он говорил не то, что следовало бы, стараясь объяснить собственные чувства. А вдруг Эмили вчера не поверила ему и до сих пор убеждена, что его отъезд был лишь очередной причудой без особого на то повода? Тогда понятно это недоверие к его попыткам вернуть ее расположение. Так и не научился изъясняться по-человечески. И теперь сам роет себе могилу.

     – Это был твой выбор, Джозеф, разве нет? – снова раздраженно прищурилась Эмили – но она снова же и назвала его по имени, так какое все остальное имело значение? – О моих же желаниях ты вовсе не спрашивал.

     – Скажи сейчас! – бухнул он и перестал дышать. Была ли надежда, что она захочет воспользоваться его предложением? Или за два с лишним года Эмили замкнулась так, что обратной дороги уже нет? – А я сделаю все, чтобы они наконец исполнились!

     Эмили поджала губы, так и не позволив Джозефу вздохнуть. Ждала, что он станет извиняться и оправдываться? Или понимала, что он неисправим? Наверное, последнее, потому как следом Эмили снова опустила взгляд и покачала головой.

     – Как мне теперь тебе верить? – тихо спросила она. Джозеф сам не понял, как подался вперед и умудрился дотянуться до ее руки. Сжал в своей.

     – Если верила раньше, поверь и сейчас! – с жаром выдохнул он. – Я ничуть не изменился! Я... хочу только, чтобы ты была счастлива! И не говори, что слишком поздно! Все только начинается! У нас с тобой все только начинается! Эмми!..

     Она стиснула руку в кулак, но не отняла ее, задумчиво глядя на получившийся замок и терзая Джозефа ничуть не хуже, чем другая Эмили вчерашним утром.

     – Тогда зачем ты меня обижаешь? – наконец спросила она. – Говоришь, что не изменился, но раньше ты никогда не позволил бы себе укорить меня несдержанностью и лицемерием.

     – Я не укорял! – замотал головой Джозеф. – Я даже мечтать не мог, что ты так меня встретишь! Думал, знать меня не захочешь, на коленях готовился стоять, умоляя выслушать! А когда ты так... без всяких объяснений... как будто ждала и сама хотела... Я, кажется, потерял последний рассудок...

     Эмили чуть слышно вздохнула и снова замолчала. Джозеф осторожно поглаживал пальцем ее пальцы, больше всего на свете желая прижаться к ним губами, но слишком сильно страшась, что после этого Эмили отнимет руку и больше уже не даст. Все-таки сегодня совсем другой день, требующий более взвешенных поступков и оттененный совсем неподходящими случаю словами. И Эмили больше не пылает страстью, отбрасывая все предрассудки, а напротив, осаждает холодностью и лишает любых доводов своей рассудительностью.

     – Я свела тебя с ума? – неожиданно спросила она, и Джозефу послышалось в ее тоне столь желанное лукавство, что он спрыгнул с коня, чтобы иметь возможность быть хоть немного ближе.

     – При первой же встрече! – искренне ответил он. А ведь думал, что никогда не сподобится на подобные признания. Но сейчас вероятность окончательно лишиться благоволения Эмили казалась куда как страшнее возможности показаться ей слабым и зависимым. Да, он зависел от нее и, наверное, никогда не сумеет от этой зависимости избавиться, но она была куда менее мучительна, чем разлука и неспособность Джозефа дать Эмили то, что она заслуживала. Так для чего же он молчал? Откуда Эмили могла узнать правду? И с чего бы стала доверять ему? – Как сейчас помню: впервые в жизни мне тогда стало тошно, что у меня нет ничего за душой. А это в моем случае верный признак полоумия.

     Эмили не удержала смешок. Понимала, что должна сохранять серьезность и дать прочувствовать Джозефу всю глубину своего негодования, но не имела никаких сил противиться его обаянию и собственной потребности ощущать его близость. Да и как было отказываться, если рядом с ним она чувствовала себя такой счастливой, какой без него не была даже в самые необыкновенные минуты своей жизни? Или это предыдущие одинокие годы так измотали ее, что Эмили потеряла чувство собственного достоинства? Разве раньше она позволила бы себе прощать вот так, походя, даже не дождавшись слов раскаяния? Разве оставила бы обиды не искупленными, а оскорбления – не отомщенными? Разве захотела бы принять человека, который столь гадко с ней поступил и причинил столько боли?

     Вот только теперь ничуть не меньшую боль она причиняла себе сама. Кажется, Джозеф и так сказал больше, чем когда-либо и чем Эмили вообще могла от него ожидать. За первые три года знакомства он ни разу не побаловал ее хоть сколько-нибудь теплыми признаниями, разве что когда написал, что Эмили ему нужна, да и то она позже пришла к выводу, что неправильно Джозефа поняла. Но теперь-то сложно было истолковать его слова иначе, чем они звучали. Он хотел на ней жениться. Он наконец имел возможность обеспечить их дальнейшую жизнь. И, может быть, Эмили стоило перестать искать в этих предложениях двойной смысл? Уж до лжи Джозеф никогда не опускался. Быть может, ему на самом деле было в Индии столь же несладко, как и Эмили? И то, что он сделал этот выбор за двоих, ничего не меняло?

     Восемьсот сорок шесть, ну надо же!

     Она протянула руки, прося помочь спуститься, и не захотела лишаться тепла его ладоней, обхвативших ее за талию. Как давно это было – столь доверительные и легкие отношения. Раньше Джозеф всегда отпускал ее, стоило ногам Эмили лишь коснуться земли. А сейчас его руки дрогнули, но все же не разомкнулись, и она, чуть вздохнув, прижалась щекой к его плечу.

     – Эмми!.. – с неподдающимся восторгом выдохнул Джозеф и заключил ее уже в настоящие объятия, в которых слово «никогда» было совсем лишним. Господи, а Эмили ведь почти поверила. Почти отреклась. Почти заставила себя принять то настоящее, в котором не было больше Джозефа. Как же страшно и тоскливо в нем было. И с какой страстью сейчас стучит сердце, наполняя бегущую по венам кровь первозданной радостью и оживляя и тело, и душу.

     И все-таки один вопрос по-прежнему требовал ответа.

     – А если бы брат написал в приглашении на свадьбу фамилию невесты? – осторожно царапая ногтем рукав его сюртука, поинтересовалась Эмили. – Ты бы так и остался в своей Индии? Рано или поздно смирился бы с нашим расставанием, нашел себе там жену, прикупил бы хороший дом? Обзавелся бы собственной семьей и думать обо мне забыл?

     Джозеф мотнул головой, не зная, как объяснить, и только еще крепче сжал руки, чтобы не позволить Эмили сбежать, пока он не сумеет подобрать правильные слова.

     – Ничего бы не было без тебя, – пробормотал он и без всякого позволения уткнулся лицом ей в волосы, стараясь совладать с эмоциями. Сегодня те были совсем уж неподвластны его желаниям. – Я трус, Эмми, но я не предатель! Если бы и задумался когда о семье, то только узнав, что ты нашла свое счастье.

     – Без тебя? – все так же поскребывая его рукав, смущенно спросила Эмили, и разговаривать не осталось совсем никаких сил. Джозеф обхватил ее за голову, нашел губами ее губы и позволил себе отдаться этому сладостному плену без всякой оглядки. Не как вор, воспользовавшийся слабостью и доверием других, а как достойный и имеющий право, и в этом было столько упоительности, что Джозеф решился на последнюю правду.

     – Ты спрашивала, почему я не приехал сразу, как только разбогател, – с восторгом глядя на ее раскрасневшиеся щеки и нежно поглаживая их пальцами, проговорил он. – Потому что не знал, что ты чудо! Не верил, что станешь ждать после моего побега. До смерти боялся увидеть в твоих глазах ненависть или, того хуже, равнодушие. Был уверен, что такое нельзя простить и что потерял тебя навсегда...

     Эмили улыбнулась, понимая, сколь правильно истолковала причины его поступка.

     – Я все еще страшно обижена на тебя, – с легким вызовом сообщила она, но Джозеф вдруг словно бы обрадовался.

     – Очень на это надеюсь, – заявил он. – Потому что за ночь я разработал детальный план по возвращению твоей благосклонности и собираюсь воплотить его в жизнь, несмотря на изменение обстоятельств.

     С этими словами, не дожидаясь ни ее удивления, ни возмущения, Джозеф жестом фокусника извлек откуда-то из-за седла маленький букетик голубых цветов.

     – Незабудки! – восхитилась Эмили, без единого возражения принимая их и любуясь очаровательными крохотными соцветиями.

     – Твои любимые! – самонадеянно напомнил Джозеф и тут же добавил чуть сконфуженно: – Во всяком случае, были два года назад. Или ты так говорила, чтобы я не тратился на настоящие букеты?

     – Мои любимые, – подтвердила Эмили и спрятала в незабудках лицо. Какое же это счастье – вернувшийся Джозеф! Именно такой: резкий, непредсказуемый, пылкий, заботливый, смущающийся из-за собственных порывов и знающий Эмили лучше всех на свете.

     Дорожащий ею и наконец-то это не скрывающий!

     – Уверена? – все-таки уточнил он. – У меня теперь нет нужды...

     – Уверена! – кивнула Эмили и посмотрела на него сияющими глазами. – Надеюсь только, ты их сорвал не в кловерхилльском саду? Иначе супруги Рид нам этого не простят.

     Слово «нам» из уст Эмили было, пожалуй, не менее желанно для Джозефа, чем собственное имя. Когда-то давно она, не спрашивая позволения, объединила себя и его в одно целое, и больнее всего для Джозефа оказалось разорвать это «мы» на два одиноких «я», не надеясь когда-нибудь склеить их обратно. Как же хорошо, что Эмили думала иначе! И сохранила надежду!

     – Их бесценные цветники в целости и сохранности, – заверил Джозеф с полным на то основанием. – Тут есть места покрасивее, чем их палисадник.

     – Завлекаешь? – улыбнулась Эмили, распознав его хитрость, и Джозеф сжал ее руку.

     – Ты же, кажется, собралась на прогулку? – проговорил он. – Почему бы сегодня немного не изменить путь?