Глава 36

На следующий день, уже ближе к вечеру, ко мне заявляется адвокат, выделенный, как он объясняет, государством для защиты. Первое желание — начать жаловаться на несправедливый арест, но, что удивительно, умудряюсь сдержаться и жду, что он скажет. Почему-то я уверена, что ко мне вряд ли бы пустили честного человека — не для того устраивали весь этот цирк.

За ночь и за весь прошедший день я успела нареветься, попаниковать, передумать множество всевозможных вариантов, в итоге к его приходу навалилась тяжелая апатия. Наверное, именно она сыграла роль в моем видимом спокойствии, которому адвокат весьма удивился. Он, похоже, ждал слез и истерик, но никак не безразличную молчаливую особу.

Это состояние позволило мне увидеть то, что на эмоциях я бы обязательно упустила.

Во-первых, он явно нервничал. Особенно когда получил не истеричку, а вполне спокойную подзащитную. Его мое поведение совершенно точно выбивало из колеи.

Во-вторых, он с самого начала повел себя неправильно — начал склонять к чистосердечному, чем еще сильнее настроил против себя.

— Поймите, Александра, за сотрудничество со следствием, вам скосят срок. Я буду добиваться условного наказания. Вам в вашем положении самое выгодное признать вину. Судья пойдет навстречу.

— Вы уверены, что пришли сюда в качестве моего защитника? — спросила тихо. Меня передернуло от его вкрадчивого убедительного тона. Не знаю, зачем ему это, но чем больше настаивал, тем отчетливее понимала — признаваться ни в коем случае нельзя. Даже ради каких-то поблажек.

Нервным движением, выдающим его волнение, поправил на носу аккуратные очки.

— Разумеется. Поэтому и предлагаю вам. В создавшихся обстоятельствах иного выхода просто не вижу. — Он открыл кейс, доставая какие-то бумаги. — Вот экспертиза смыва с рук. Обнаружены наркотические вещества.

Что?! Как? Откуда? Вот тут меня, наконец, прошибает. Беру отчет и читаю. Строчки расплываются перед глазами. Ничего не понимаю.

— Этого не может быть, — шепчу побелевшими губами.

Он продолжает добивать:

— Вам нужно было вызвать адвоката сразу же, как были обнаружены запрещенные вещества, но вы почему-то не воспользовались данным правом.

Почему-то?!

— Мне сказали, что сделаю это из отделения полиции! — выкрикиваю возмущенно, но зажмуриваюсь, понимая, что подстава оказалась гораздо более продуманной.

— Кто сказал? Когда? Почему этого нет на съемке во время задержания?

Откуда мне знать?

— Н-наверное тот, кто снимал, отвернулся или еще что-то.

Качает головой.

— Вы должны были это отметить в протоколе. Если съемка велась не сразу или прерывалась, нужно было отмечать и привлекать внимание понятых. Они-то хоть сразу присутствовали или тоже позже появились?

С ужасом вспоминаю, что так и было. Мне сначала показали сумку и свёрток, а потом вошли понятые. Рассказываю, позабыв про недоверие. Качает головой.

— Все, что вы говорите, должно быть зафиксировано в протоколе. Сейчас уже ничего не докажешь. Смыв, обыск все в присутствии понятых.

Сердце падает.

— Смыв тоже? — пищу в ответ, с ужасом осознавая, сколько ошибок допустила.

— Что значит тоже? Вам когда его делали?

— Когда поезд ушел.

Сквозь очки пронизывает меня строгим и одновременно обреченным взглядом.

— Ну что ж, Александра, поезд действительно ушел, — выносит вердикт. — Назад не вернешь и ничего не докажешь, учитывая, что в протоколе указано, что все делалось в купе. Подписи понятых стоят, и ваша, кстати, тоже. Как так получилось?

С бешенным сердцебиением вспоминаю, как читала протокол почти не понимая содержимого. Отметила лишь то, что показалось главным — мое отрицание принадлежности. Как там казалась строчка о смыве, ума не приложу. Была ли она или появилась позже?

— Я невнимательно читала?

— А понятые?

Судорожно вспоминаю. Точно!

— Мне стало плохо. И полицейские попросили побыстрее заканчивать. Может, поэтому они не дочитали?

Хочется биться головой об стену.

— Возможно.

— Мне дали воды и вывели на воздух.

Он закрывает лицо руками.

— Дали воды? Александра! Ну разве вы не знаете, что нельзя ничего трогать в момент задержания?

Боже, какая ж я дура!

Сижу, опустив глаза. Может, он прав? Вдруг за признательное показание мне пойдут навстречу? Условный срок все же лучше, чем реальный.

— Ну и что мне с вами делать, а? — адвокат хватается за голову. — Они нарушили, вы допустили. Разве сейчас докажешь?

— Я могу позвонить отцу?

— Конечно, нет! Это вам что, детский сад «Ромашка»? Может, нам еще папу с мамой к директору вызвать? — Мне стыдно от его слов, и правда чувствую себя бестолковым ребенком. Машет рукой. — Возможно позже, за сотрудничество вам и разрешат встречу с родственниками. А сейчас вы должны сами решить. Вы же взрослый человек. Это несовершеннолетним положен родитель, но вы-то вполне дееспособны. Признание и условка либо упрямство и тюрьма. Выбирайте.

Узел в животе затягивается до предела. Да что ж такое! Как меня угораздило! Подписать? Или настаивать на своем? Синица в руках или неуловимый журавль?

Беру у него ручку и сижу над чистым листом, гипнотизируя его, словно могу найти там ответ.

Мне нужно другое мнение. Вдруг еще есть шанс отстоять свою правоту! Я не хочу быть осужденной по собственному признанию, нет! Пусть садят, но без моего согласия.

С грохотом кладу ручку обратно на стол.

— Нет! Требую другого адвоката и звонок! Я не буду своими руками подписывать себе приговор, пусть это кто-то другой делает.

Молчит. Не решаюсь взглянуть на него. Внутри странное ощущение. Вроде бы все правильно, а отстоять свою убежденность не могу. Так и хочется сделать, как он настаивает. Словно мое упрямство и правда детский сад, тогда как его умные советы игнорирую.

— Так, значит? Отказываетесь. Отлично. Ждите суда. Я сделал все возможное и умываю руки. Раз вы не желаете помощи, то и я ничего не могу.

Складывает документы в кейс, а я больно прикусываю губу, чтобы не остановить его и не попросить обратно бумагу с ручкой.

Убрав все, не уходит, словно ждет, что брошусь и начну уговаривать. И да, я очень хочу это сделать. Но останавливает одно — что подумают отец и Женя? Именно эти двое. Ни тот, ни другой точно не посоветовали бы признаваться, даже когда всё против.

Что-то пробурчав под нос о том, какая я идиотка, мужчина покидает камеру, хлопая дверью.

Возвращаюсь на койку, отворачиваюсь к стене и тихо плачу. Кто бы спорил, что идиота.

Но как ни удивительно, именно сейчас уверена, что поступила правильно. Дурой была в поезде и на вокзале, но не здесь.

Есть ли шанс все-таки получить нормальную адвокатскую помощь? Правду ли он сказал, что мне не положено свидание или звонок? Вдруг врет?

Я совершенно не знаю, как себя вести. Никогда не сталкивалась с криминалом… Разве что общаясь с Евстигнеевым. Или когда Машке помогала. Мне нужно как-то дать о себе знать! Но как…

Женя смог бы помочь наверняка. У него связи, у него деньги, в конце концов. Да и папа не бедный. Вдруг все их сфабрикованное дело можно развалить при грамотном подходе? Почему я верю этому адвокатишке на слово? Только как другого получить, если мне ничего не дают сделать, будто специально.

Или так и есть? Кто-то намеренно запер меня здесь, но кто? Неужели Брагин? Есть ли у него такие возможности. Вполне. А я сама дала себя упрятать и чуть было не подписала приговор.

Надо ждать. Других вариантов нет. Не будут же меня тут вечно держать. Рано или поздно появится возможность. И нужно ее не прокуковать…

Убедив себя в этом и капельку успокоившись, вырубаюсь.

— Майская. Посетитель, — будит меня голос конвоира. В камере уже светло. Утро? Ничего себе! Стоп. Что он сказал? Посетитель? Подпрыгиваю на койке и встаю. Сердце колотится. Неужели меня нашли?..