30. Воспоминания

Уже ночью, когда мы, обнявшись, лежали в нашей кровати, я окончательно поверила, что стена, которую я возвела в своей душе за эти недели, растворилась.

Мужская тяжелая рука властно лежала на моем животе. Широкая ладонь бережно прикрывала белую нежную кожу. Ранс словно слушал через это простое, но безумно трепетное прикосновение новую жизнь внутри меня, где теперь бьется два сердца.

И я млела от осознания этой простой истины. У нас будет ребенок. Мой и моего дракона!

Счастье ласково и легко щекотало изнутри. Мне хотелось щуриться и тереться о своего мужчину, как игривая кошка.

Медленно, почти лениво, Ранс водит большим пальцем по едва уловимой дуге под моим пупком. Круг за кругом. Целует мои волосы. И мне хочется, чтобы так продолжалось вечность.

— Расскажи мне о своем мире, Саша, — неожиданно просит он. — Кем ты была? Где жила? Что там делала?

Сердце на миг замирает, потом отзывается частым, теплым стуком. Короткий миг волнения. Но я ведь теперь всё-всё могу ему рассказать. Какое же это облегчение, словами не предать!

Теперь я могу разделить с любимым свой секрет! Не нужно больше взвешивать каждое слово и бояться случайно проговориться. Не нужно отводить глаза от его пристального изучающего взгляда. Я могу ему свободно говорить всё!

Делаю длинный вдох, упираясь затылком о его плечо, и начинаю свой рассказ. И вот что странно. Думала, что тяжело будет, что слов не найду. А получилось в точности наоборот. Речь полилась из меня спокойным гладким потоком.

Мне так много хотелось рассказать своему князю. Поделиться с ним тем, что не могла никому больше рассказать в этом мире.

И я говорю. Говорю о городах из стекла и стали, выше самых высоких башен его мира. О железных колесницах, мчащихся без лошадей, по лентам твердых дорог. О коробках, в которых живут движущиеся картины со звуком, и о сети невидимых паутин, связывающих всех людей, позволяющих говорить друг с другом через полмира, на разных континентах.

Я чувствую, как мышцы его руки под моей головой слегка напрягаются. Он слушает молча, не перебивает и вроде как переваривает.

Он представляет. Мне даже интересно, что у него сейчас в голове. О чем он думает?

— А чем ты занималась?

— Я была учительницей, — говорю я просто. — Учила маленьких детей. Читать, писать, считать. Объясняла, почему идет дождь и откуда берется хлеб. Учила их быть добрыми друг к другу, делиться, не драться. Иногда были сложности. Тяжело когда много детей. Все требуют внимания. Но когда видишь, как в их глазах вспыхивает понимание того, о чем говоришь, как они бегут к тебе, чтобы показать свой первый корявый рисунок… Это давало мне силы…

Рука на моем животе замирает.

— Наставница, — задумчиво повторяет он, и в этом слове звучит уважение, которое я не ожидала услышать. — Ты давала знания. Воспитывала. Это… достойное дело. Почетное. Но в твоем мире… разве для этого не нужна была магия? Хоть какая-то?

Его вопрос заставляет меня улыбнуться в темноте. Здесь все вращается вокруг магии, силы, крови. Ему сложно представить систему, построенную на ином.

— Нет. Никакой магии. Только знание, терпение и любовь к детям. Иногда строгость. Мой мир… он был другим. Более сложным в одних вещах и более простым в других.

Я рассказываю ему о своем крошечном царстве — классе с партами и доской, о запахе мела и акварели, о звонках с урока, о родительских собраниях. Говорю о том, что любила: о запахе книг в библиотеке, о долгих прогулках в парке осенью, когда листья шуршат под ногами, о первом кофе с утра, о тишине в своей маленькой квартире после шумного дня.

Он молча слушает, его пальцы снова начинают свое медленное задумчивое движение по моей коже.

— А семья? Ты была… замужем? — спрашивает он, вроде как спокойно, но этот вопрос-то явно его интересует намного больше первых, что он задал.

— Была, — честно отвечаю я. — Родители. Но… мы не были близки. Они жили своей жизнью, у них были свои интересы, друзья, которые всегда были важнее. Мы редко виделись. После учебы я съехала, снимала маленькую квартиру. Созванивались иногда. Спрашивали, как дела. Я говорила «нормально». Их это устраивало. Они не стремились узнать что-то большее. А я… перестала пытаться что-то объяснять. Так и жили. Рядом, но вроде совсем отдельно.

Я говорю это ровно, без дрожи в голосе. Эта правда давно перестала быть раной. Она стала просто фактом моей биографии. Бывают ведь и такие семьи.

Но, произнося это вслух здесь, в его объятиях, я вдруг ощущаю весь холод той пустоты. Контраст с теплом его тела, с его пристальным вниманием к каждому моему слову, с его ладонью, охраняющей наше будущее дитя, оглушает.

Ранс молчит. И это его молчание тяжелое, вдумчивое. Потом он бережно прижимает губы к моему виску.

— Здесь ты не одна, — уверенно говорит он. — Здесь у тебя есть дом. Я и наш ребенок. Люди, которые в тебя верят здесь. Это твоя семья теперь, Саша. Я не отпущу тебя.

Слезы снова подступают к глазам. Такие теплые и соленые, они вымывают последние занозы одиночества, застрявшие где-то глубоко внутри. Я чувствую нереальное освобождение. От того, что наконец выговорилась, от того что в этой жизни все будет не так, как в том мире.

Ранс прав. Здесь у меня появилось намного больше ценного, за что стоит жить и любить. И я ни за что не откажусь от своей настоящей семьи. Потому что это и есть моя жизнь и мое счастье. Он и малыш…

Я поворачиваюсь к нему, в темноте ищу его губы. Нахожу. И целую. Медленно, благодарно, передавая в этом поцелуе все, что не могу выразить словами: облегчение, доверие, эту новую, хрупкую и такую прочную надежду.

Ранс отвечает мне с той же неспешной серьезностью, его рука уходит с моего живота, чтобы обвить мои плечи, притянуть ближе. Мы жадно обещаем друг другу так много всего через этот долгий и нежный поцелуй.

Когда мы наконец останавливаемся, я тихо шепчу ему в губы, еще влажные от моих слез:

— Спасибо, что поверил мне.

Он касается лбом моего лба, и в темноте я вижу слабое золотое свечение его прищуренных глаз.

— Спасибо, что сказала правду, Саша. Жаль нельзя будет тебя так называть при всех. Тебе придется оставаться Леей. Спи, моя княгиня. Нашему сыну нужен покой.

— А если дочь? — спрашиваю я, улыбаясь.

И чувствую, как на его губах рождается улыбка.

— И ей тоже. Спи, любовь моя.

Глупая и безгранично счастливая улыбка растягивает мои губы. Но я не могу не улыбаться. Как же я счастлива сейчас!

После послушно закрываю глаза, прижимаюсь к его груди, слушая сильные ровные удары его сердца. Тяжелая мужская рука снова лежит на моем животе, защищая и укрепляя свои права.

И впервые за долгое время, за целых две жизни, я чувствую себя не на краю чужого мира, а в самом его центре. Дома. Я нашла свой дом.

Осталось совсем немного. Избавиться окончательно от проклятия и обуздать проснувшуюся магию. Так я думала в тот момент.