Глава 43

Собрать сына и купить билеты на поезд. Не говорю ничего Валере, не то план нашего спасения рухнет в один миг. Я просто посмотрю, да и работа мне нужна, это ведь правда, и еще тысяча всяких оправданий, чтобы вернуться в то место, где я стала женой. Снова увидеть этот город, где все начиналось, на последние деньги взять такси и поехать домой к Крутому. Там он жил, там у нас были войны и перемирия. Сглатываю, держа Льва на руках. Никакой охраны у дома нет – кажется, тут с момента моего отъезда вообще ничего не делали. Участок зарос высокими кустами, ворота поржавели, все окна зашторены. Кажется, новому хозяину не до света, он хочет темноты? Лев успокаивается в этом месте, да и дорога вымотала его. Он засыпает прямо у меня на груди. Задерживаю дыхание, тихо стучу в дверь. Открывает пожилой мужчина. Никакой охраны, ничего подобного здесь больше нет. – Вам кого? – Я… я по объявлению. В газете. Был указан этот адрес. Вам нужна сиделка? Судя по возрасту этого дяденьки, может, ему нужна, но нет. – Я пока еще в состоянии. Хозяину. Стирка, уход, готовка. Работка не для белоручек, – добавляет, окидывая меня цепким взглядом. – И никаких детей! Вы точно не подойдете. – Мне нужна работа. Пожалуйста! Мой сын спокойный и тихий. Мешать не будет. Этот мужчина шире распахивает дверь. – Ладно, входите. Вы уже седьмая на этой неделе – может, вам повезет. – Такой строгий отбор? Никто не подходит вашему хозяину? – Такому никто не подойдет, – ворчливо говорит мужчина и впускает меня в дом. Придерживая сына на руках, вхожу внутрь, поднимаюсь на второй этаж. Все осталось неизменным, только стало очень темно. Я шагаю на негнущихся ногах до кабинета Савелия, а после дверь открывается, я осторожно вхожу внутрь, и мое сердце замирает. Высокий, крепкий, плечистый. Он стоит у закрытого окна и курит. Пепельница трещит от количества сигарет. Везде беспорядок, завалы на столе – кажется, тут никто никогда не убирает.То чувство, когда падаешь с высоты и никто не ловит. Когда перехватывает дыхание, сердце пускается в галоп, немеют пальцы и ты… Словно просыпаясь от сна, я узнаю его. Закатанная на рукавах белая рубашка, черный ремень и брюки, кожаные туфли. Я узнаю его стиль, его запах одеколона и позу хищника. Это Савелий. И он жив. И время замирает, стрелка стучит набатом в голове. Я не могу дышать, сыночек спит у меня на руках, и я не двигаюсь. Я не могу, я просто смотрю на Крутого и не могу поверить. Как, как это возможно? Я тебя оплакивала, я тебя похоронила в моей голове. – Кто ты? Крутой оборачивается резко, и я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать. Его лицо покрыто густой щетиной и изувечено шрамами. Половина скулы от виска, брови до самого подбородка покрыта грубыми зашитыми рубцами. На руках тоже видны швы, белые уже, а костяшки сбиты. Запекшаяся кровь, а рядом на стене вмятина. Потрещала штукатурка, осыпалась осколками, как и наша жизнь. Савелий смотрит прямо на меня, и я не могу понять, пока не могу понять, почему он не узнает, кто я. Его взгляд рассредоточен, а после он берет трость и с силой опирается на нее. Шаг ко мне, тяжело, медленно, а я не шевелюсь. Он меня не узнал? Почему, как это возможно? Смотрю как завороженная в его глаза и не нахожу там отклика. Никакого, он смотрит в одну точку. Крутой не видит. Я только сейчас понимаю, что он не видит ни меня, ни сына. «Это я, Савелий», – говорю одними только губами. Мне страшно сказать хотя бы звук. На груди сопит Львенок, и я.. я не имею права выдать себя. Это опасно. Крутой не хотел никаких детей. Вся моя крепость развалится, и, как назло, в этот момент Львенок просыпается, тянется ко мне. – Мамочка, кушать. От его голоса Крутого аж передергивает, и я вижу, как напрягаются его плечи. – Ты еще и с дитем?! Пошла вон. Ты не подходишь! – Чш… тише. Глажу сыночка по голове, укачиваю его, но с места сдвинуться не могу. Савелий с трудом опирается на трость, и он не видит. Не видит ничего. Совсем, и я хочу удержать эти стены, но они уже падают, летят на огромной скорости, мне не удержать их, и саму себя тоже. Осторожно усаживаю Львенка на стул и подхожу к Савелию. Молча, не знаю даже, что сказать. Мне просто больно. Крутой опасен, он может ударить, может толкнуть так, что я уже не встану, но мне все равно. Я уже упала и хочу коснуться его, убедиться, что он и правда жив. Осторожно беру ладонь Савелия и прикладываю к своему лицу. Он замирает, сводит брови, а после распахивает губы. – Нет, нет… Ганс снова накормил меня ядом! Уходи. Уйди, уйди! Боже, я схожу с ума. ПРОЧЬ! Отталкивает, а я за руку его держу, не отпущу, больше не получится. – Это я, Савелий. Твоя нелюбимая. Хочешь, прогони. И мы стоим друг напротив друга в полутьме. Тихо тикает стрелка часов, Лев играет ручками на столе, а Крутой не шевелится. И тогда я беру его ладонь и прикладываю ее к своему лицу, скулам, губам. Рывок, и Савелий обхватывает меня за талию и с шумом втягивает запах моей шеи. Обнюхивает, точно мой неласковый зверь, стонет и прижимает к себе. Крепко, намертво просто. – Даша… Дашенька моя.