Глава 28. Мой мир

Алекс Ника пристально смотрит на меня, ее огромные глаза на непривычно бледном лице кажутся двумя синими озерами. Вот только вместо нежности в них плещется напряженность. И даже враждебность. Как же не вовремя ты приехала, девочка. Услышала голос Дианы в доме… Но увидеться ведь они не могли, верно? Если бы эта сука что-то наговорила ей, Ника бы мне это сказала. Или задала бы более прямой вопрос. А пока это просто ревность, судя по всему. Ревность, которая неожиданно больно по мне бьет. Оказывается, у меня все корежит внутри, когда моя девочка смотрит на меня с такой отчужденностью. – Ты мне не доверяешь? – вырывается у меня идиотский, сопливый, абсолютно не подходящий мне по статусу вопрос. – Доверяю, – безразлично роняет Ника и отворачивается, словно не хочет смотреть мне в глаза. – Ника… – хрипло говорю я. Я не знаю, как сказать ей о том, что Диана предлагала ее убрать. О том, что Диана навязывает мне своего ребенка. О том, в каком напряжении я живу после того, как отец Дианы устроил мне и моим предприятиям веселую жизнь в стиле «вспомним бандитские девяностые». Я мог бы, но… Зачем это Нике? Она у меня юная, хрупкая, нежная. А я старше, сильнее, я мужчина, я не имею права перекладывать на нее свои проблемы. Но успокоить ее нужно. У Ники даже плечи мелко вздрагивают от того, как она нервничает. Мне хочется сказать ей какую-нибудь легкую утешительную чушь, но вместо этого с языка срываются тяжелые, серьезные слова, которые я никому и никогда до нее не говорил. – Я выбрал тебя, – с силой говорю я своей жене. – Я хочу быть с тобой. Ты моя. Думаешь, если бы я хотел остаться с ней, я бы этого не сделал? «Верь мне!» – хочется заорать. – «Ты для меня важнее всего на свете! Я не знаю, почему так получилось, но это так!» Но Ника мне ничего не отвечает. А потом вообще перестает меня замечать. Детский, мать его, сад. Это злит, это выводит, и я еле сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть на нее и не потребовать прекратить маяться ерундой. Еще сильнее хочется швырнуть эту упрямую девчонку на кровать и вытрахать из нее все эти глупости. Останавливает только ее откровенно болезненный вид. Когда через пару дней лучше Нике не становится, я просто вызываю врача. Прямо к нам в спальню и вызываю, наплевав на все ее «не надо» и «мне уже лучше». Пусть это скажет врач – тогда поверю. Но врач говорит совсем другое. Вернее даже не врач, а сама Ника. – Я здорова, – лепечет она, испуганно на меня глядя, как будто я могу что-то с этим сделать. – Просто я… Беременна. В первую секунду я просто не нахожу слов. Это шутка? Это, блядь, какое-то спланированное издевательство надо мной? Они сговорились с Дианой? Меня захлёстывает яростью, когда я думаю, что моя Ника от кого-то залетела. От кого-то, кто не я. Что она обманывала меня. Мы ведь с ней не… Но едва начинает говорить врач, как до меня доходит, что я дебил. Великовозрастный дебил. Потому что да, были моменты, когда мне так хотелось Нику, что я забивал на презервативы. Внутрь не кончал, но на нее – да. И ведь даже мысли не возникло о последствиях. Потому что в голове была только моя девочка, сладкая, возбужденная, стонущая… Всплывает вдруг в мыслях, как я с презрением говорил Диане про ее сопляка водителя, который забывал про резинки, потому что молодой и не знает, что такое ответственность. Теперь то же самое я могу сказать себе. Я идиот. И незапланированная беременность Ники – только моя вина. Черт, я никогда не хотел быть отцом, и уж тем более я не собирался иметь ребенка от Ники, чтобы не вписываться в условия этого мерзкого завещания, но почему сейчас, когда я смотрю на ее еще плоский живот, меня вдруг охватывает дикое, первобытное удовлетворение?! Как будто то, что я оплодотворил и пометил своим семенем эту женщину, мое самое большое достижение. – Я была не готова, – шепчет Ника, а в глазах у нее ужас и непонимание. Просьба о помощи. – Это так странно. Непонятно. И я правда не понимаю, что делать. Сука… Я хочу сказать: тут нечего думать. Я хочу сказать: ты рожаешь нашего ребенка, какие еще могут быть варианты? Но я заставляю себя подумать о Нике, о ее будущем, о том, что ей всего восемнадцать и что она хотела с сентября учиться. Беременность – моя вина. И у Ники должен быть выбор. Не говоря уже о том, что она знает, кем был мой отец, и вряд ли стала бы сознательно рожать ребенка с такой наследственностью. – Ты хочешь, чтобы я… – у нее обрывается голос, и Ника плачет навзрыд. Я понимаю, что ей тяжело сказать такое вслух. Я понимаю, что ей будет проще, если решение об аборте приму я. Но я, блядь, не могу! Как я могу сказать ей о том, что согласен, чтобы она убила нашего ребенка? – Девочка моя… – шепчу я, обнимая ее и чувствуя, как от ее горячих слез промокает рубашка. Кто бы знал, как я себя сейчас ненавижу. Это я виноват в том, как больно и страшно ей сейчас. – Я не могу принять это решение. Не имею права. Это можешь сделать только ты. Поэтому я и прошу тебя подумать. – Я не могу сейчас думать! – Не прямо сейчас. Время же у нас есть еще, как я понимаю? Ника вдруг превращается в озлобленного зверька, она бьет меня своими ладошками, ожесточенно вырывается из моих рук. – Пусти, – шипит она. – Ника… – Я удерживаю ею за плечи. Она внезапно вскидывает на меня взгляд, и в ее сумасшедших глазах отражается что-то, чего я не понимаю. – Алекс, ты ничего не хочешь мне рассказать? – резко спрашивает она, и это фраза ударяет по мне, словно хлыст. – О чем? – машинально спрашиваю я. – Хоть о чем. Мы смотрим друг другу в глаза. Я не знаю, что именно она подозревает. Но тайну о беременности Дианы я собираюсь хранить до последнего. Это не та информация, которая сейчас нужна моей сходящей с ума от страха жене. Беременной жене. Кто знает, что она может себе надумать?! И я продолжаю гнуть свою линию. – Я уже говорил тебе: она хотела отдать мне вещи. – Это все? – Это все. В этот миг вдруг между нами как будто что-то ломается, и глаза Ники становятся холодными и безразличными, словно синие озера сковывает толстая корка льда. Мне кажется, что она оказывается от меня далеко-далеко, и теперь между нами пропасть. Ника здесь и одновременно не здесь, она перестает разговаривать со мной и просто ходит по дому молчаливой тенью или сидит в саду, читая свои книжки. Только ночью, во сне, она инстинктивно ищет мои руки, прижимается ко мне, как будто просит защиты, и я крепко обнимаю ее, согреваю и не могу никак вместить в свое сознание мысль, что там – где-то внутри нежного хрупкого тела моей жены – уже растет наш ребенок. Судьба которого еще не решена. Никогда не думал о том, что беременность – это непросто, но глядя на Нику, я мучаюсь чувством вины вдвойне, потому что ей плохо. Ее выворачивает от любой еды, она бледная как смерть, и я уже реально думаю положить ее в больницу, чтобы рядом были капельницы и врачи, но внезапно оказывается, что Нику спасает сок. Тот самый грушевый – густой, с мерзким сладким вкусом. С ним она даже может поесть, и я немного выдыхаю. Запас грушевого сока, сделанный мною когда-то, тает буквально за пару дней, и я прошу секретаря заказать еще одну партию. Сок привозят этим же вечером, секретарь заботливо складывает его в холодильник в моем кабинете, а я захожу перед сном и забираю оттуда пару бутылочек. Зная Нику и ее токсикоз, я уверен: утром ей сок очень пригодится. Я оказываюсь прав, потому что просыпаюсь от того, что она выскакивает из кровати, а через мгновение в ванной раздается шум включенной воды. – Ты уверена, что надо так мучиться? – в полусне бормочу я. Стоит ли этот ребенок таких жертв? Особенно если сама Ника его не хочет? Я боюсь, что такими темпами эта беременность просто убьет ее. Мне дико хочется спать, вчера я очень поздно лег, потому что вел разговор с возможными партнерами из Канады по их рабочему времени, но я все равно встаю с кровати и достаю сок для Ники. Знаю, что сейчас это единственное, от чего ей станет легче. А еще это та поддержка, которую она от меня принимает. Открываю сок как раз в тот момент, когда похожая на привидение Ника выходит из дверей ванной. На ее резко похудевшем лице сияют неправдоподобно синие глаза. Даже такая, бледная, вымотавшаяся, несчастная, она невозможно красива. – В стакан налить? – спрашиваю я, имея в виду сок. – Нет, – хрипло говорит Ника, – я так. Дальше она берет у меня из рук уже открытую бутылочку, делает глоток и вдруг замирает. – Что? – нахмурившись, спрашиваю я. – Что-то не так? – Нет. Все хорошо. А дальше… Дальше все происходит, как в самом жутком из кошмаров: Ника вдруг сгибается пополам, ее снова тошнит, она падает на колени, задыхается, я тут же бросаюсь к ней, подхватываю, но она мгновенно теряет сознание, и на моих руках оказывается безжизненное тело. Грудная клетка Ники не двигается, губы синеют, и я вдруг понимаю, что она… умирает. – Нет! – реву я как раненый зверь. – Нет, Ника!!! Ты не можешь! Я неловко пытаюсь одной рукой нащупать пульс, а второй жму на кнопку вызова Наташи. Потом на вызов охраны. Потом просто кричу так, что звук отдается от стен. Я не понимаю, кого зову: уходящую от меня Нику или хоть кого-то, кто бы мог ей помочь. В спальне распахивается дверь. Наташа. – Александр Марко… – начинает было она, но тут же вскрикивает, увидев Нику. – Что случилось?! За ее спиной появляется охрана. – Скорая! – отдаю я короткое распоряжение. Почему-то, увидев их растерянные лица, я неожиданно обретаю присутствие духа. Никто не поможет Нике. Никто, кроме меня. – Скорая к нам будет долго ехать… – в ужасе выдыхает Наташа. – О господи! Сердце Ники слабо бьется в мою ладонь, ее тело вздрагивает в пугающих судорогах, и я сам хватаю телефон и набираю номер МСЧ. Секретный номер очень важного человека оттуда. – Санитарный вертолет! Прямо сейчас! Моя жена умирает. – Адрес? – у него сонный, но четкий голос. Он знает, как дорого сейчас время и что по пустякам я бы беспокоить не стал. – Назови, – я сую трубку Наташе. Рядом с Никой на колени опускается один из охранников – Сергей. У него рваный шрам на лице и боевое прошлое в горячих точках, поэтому я киваю, увидев его вопросительный взгляд, направленный на Нику. – Я посмотрю? – Да. Он быстро проверяет у нее пульс, осторожно оттягивает веко и хмурится, увидев огромный зрачок. Чернота залила синюю радужку, и это выглядит так жутко, так несовместимо с жизнью, что я с трудом сдерживаю дикий крик, рвущий мое горло изнутри. – Я бы сказал, что отравление, – бормочет Сергей. – У нас в отряде такие симптомы были после газовых атак… Отравление?! Я вырываю телефон из рук Наташи, которая закончила диктовать адрес, и быстро говорю: – Мне нужен врач, разбирающийся в ядах. Прямо сейчас. На линию. – Найду токсиколога. Жди. Он отрубается, минута в тишине кажется оглушительной, я зачем-то снова и снова растираю холодные руки Ники, дышу на них, ловлю слабую нить пульса, а потом экран освещается от входящего вызова, и я едва не вдавливаю стекло внутрь, принимая его. Холодный рассудительный голос на том конце провода задает конкретные вопросы. Я отвечаю. Сергей мне помогает. – Похоже на цианиды, – наконец говорит неизвестный мне врач. – Но очень быстрая реакция, что странно. Может, доза большая, а может, там несколько токсичных веществ. Если есть возможность, дайте амилнитрит. И скорая. Надо как можно быстрее в больницу. – Амилнитрит! – кричу я остальным. – Амилнитрит найдите! – Вряд ли он у вас есть в аптечке, только если в фельдшерской, специализированной, – с сомнением тянет врач, но второй охранник уже кладет на пол большую кожаную сумку. Я знаю, что аптечка в этом доме по протоколу должна быть максимальной, хотя никогда раньше это не пригождалось. Сергей со знанием дела там роется, а потом извлекает ампулу с полупрозрачной жидкостью. – Это надо вдыхать, – говорит он. – Нашим пацанам тоже такое давали после отравлений. Я выхватываю ампулу, ломаю стекло, с подушечек начинает капать кровь, но это неважно. Я даже боли не чувствую. – На ткань надо, – торопливо говорит Сергей. – Вот бинт возьмите… Мы с ним вместе льем странно пахнущую жидкость на бинт, прижимаем его к носу и губам Ники, чтобы она дышала этим противоядием, а я шепчу. Шепчу, наплевав на всех: – Люблю тебя. Люблю. Борись, моя любовь. Ты не можешь. Ты не можешь уйти. Я запрещаю. Давай, моя девочка. Давай, моя хорошая. Ради нас. Эти же слова я повторяю и когда несу ее на руках к вертолету. Там ее забирают врачи, мы летим в Москву, а я сижу рядом и сжимаю ее холодную бледную кисть, пока лицо Ники закрыто какой-то специальной кислородной маской. Ты не можешь умереть. Ты не можешь меня бросить. Я не позволю тебе это сделать.