Глава 29. Открывая глаза

Первое, что вырывает меня из темноты – это жажда. Невыносимая жажда. Такое ощущение, что все мои внутренности превратились в пустыню и что в горле у меня песок. Я пытаюсь нырнуть ещё глубже в сон, потому что в нём спокойно, но жажда не дает этого сделать. И я, сделав дичайшие усилие, приоткрываю глаза. Полумрак, незнакомые белые стены… Где я? Я пытаюсь как-то оглядеться и понимаю, что я лежу на больничной кровати. Шевелю рукой, она отзывается болью. Поворачиваю немного голову и вижу: в вену воткнут катетер. Рядом стоит капельница. Какие-то аппараты с датчиками. Что происходит? В палате (а это явно больничная палата) горит приглушенный свет, но за окнами темно, как будто ночь. В углу стоит стул и на нём дремлет… Наташа? Я пытаюсь что-то сказать, позвать ее, но горло и рот пересохли и плохо слушаются, поэтому я издаю какой-то непонятный звук – что-то среднее между стоном и хрипом. Наташа вздрагивает, открывает глаза, охает и торопится к моей кровати. – Ты проснулась, – ласково шепчет она. – Это хорошо, это замечательно. Сейчас, подожди немного, сейчас я позову Александра Марковича. Алекса… От этого имени в моей голове взрывается резкая боль, и я вдруг все вспоминаю. Бутылочка сока. Его холодный взгляд. Странный вкус. Рвота. Не хватает воздуха. Темнота. – Нет! – хриплю я. – Нет! Наташа, пожалуйста, нет! Не пускай его! – Но почему? – растерянно бормочет Наташа. – Я не понимаю. У тебя ведь было отравление. – Я знаю, – горько усмехаюсь я. – Тебя чудом вытащили. Алекс все это время сидел возле твоей кровати, я вот сейчас только его отправила, чтобы в душ хотя бы сходил. И то он согласился только если я тут сидеть буду вместо него. А ведь и так здесь в коридоре охрана дежурит, врачи тоже… – Нет! Я не хочу! Я не хочу, чтобы он даже подходил ко мне! Ко мне и… Я застываю, слова встают поперек горла. Второе осознание бьёт по мне ещё больнее, чем первое. Не обращая внимания на боль в руке от катетера, я порывисто прижимаю ладонь к животу. Отравление, чудом спаслась… А как же ребёнок? Что с ним? – Наташа… – бормочу я, отчаянно желая спросить и одновременно боясь этого вопроса. – Что? И вдруг я понимаю, что она, наверное, не знает. Это надо у врачей спрашивать. – Я хочу пить. И позови врача. Пожалуйста. – Ника! Давай я лучше Александра Марковича позову!– умоляющим голосом, так не похожим на ее обычную резкую манеру, говорит мне Наташа. – Он все знает. Он и вез тебя сюда, и со всеми врачами тут разговаривал, и сидел около твоей кровати… – Позови врача! – вскрикиваю я, и в моем голосе звучат истеричные нотки. – Или я сама сейчас встану и буду его искать! – Сейчас, сейчас, – бормочет она, испуганно на меня глядя. – Не надо кричать. Всё хорошо, сейчас позову. Ты только лежи, главное, хорошо? Наташа косится на меня, как на сумасшедшую, а потом нажимает какую-то кнопку у изголовья моей кровати. Сначала ничего не происходит, потом я слышу шаги где-то в коридоре, а еще через какое-то время открывается дверь, и я вижу женскую фигуру в белом халате. Но не успевает она зайти, как в мою палату, опережая ее, буквально врывается Алекс. Он сам на себя не похож: у него щетина, ввалившиеся щеки, заострившиеся черты лица и криво надетая рубашка. Чем он так расстроен? Тем, что пришлось меня убить? Или тем, что у него ничего не получилось? – Ника! – хрипит он и бросается ко мне, но я тут же выставляю вперёд руку. – Не подходи! – Ника… – Алекс растерянно застывает на месте. – Пусть он уйдет! Не надо! Я не хочу! – Я не уйду, – рычит Алекс. – Александр Маркович, – озабоченно говорит врач, – пациентка нестабильна. Я вас прошу… – Но это моя жена! – Я вас прошу. Подумайте о её здоровье. Алекс медлит, бросает на меня отчаянный взгляд, которого я совершенно не могу понять, и действительно уходит. Наташи уже тоже нет в палате, остались только я и врач. – Как вы себя чувствуете, Ника Андреевна? – ласково спрашивает врач. – Кажется… Кажется, нормально, – бормочу я. Голова идет кругом, если бы я не лежала на кровати, я бы могла упасть. – Пить хочется. – Вам сейчас принесут воду. – Хорошо. Повисает молчание. – Меня отравили, – полуутвердительным, полувопросительным тоном выговариваю я. – Я не могу повторить вашу формулировку, потому что это мне неизвестно. Но в ваш организм определённо попал яд. – Он был в соке? – В соке, – подтверждает врач. – Мы взяли его на экспертизу. Там была доза цианистого калия, в несколько раз превышающая смертельную. Вы выпили совсем немного, но и этого могло быть достаточно для летального исхода. Вас спасло то, что вас сразу же стошнило. Поэтому в организм поступил только тот яд, который остался на стенках пищевода и в ротовой полости. Получается, меня спас мой токсикоз. Меня спас мой малыш. Спас меня ценой своей маленькой, в несколько недель, жизни? – Я была… беременна, – шепчу я, и меня всю начинает трясти. Если бы можно было вернуть время назад, если бы можно было сохранить… – Вы и сейчас беременны, – возражает врач. – Ваш ребёнок жив, и ему ничего не угрожает. Облегчение, которое накрывает меня, нельзя сравнить ни с чем. Из глаз катятся слезы, руки дрожат еще сильнее. Я рада. О господи, как я рада, хотя где-то в глубине души не верю тому, что жизнь внутри меня удалось сохранить – Но как? – шепчу я. – Там же яд… – Яда в организм поступило совсем немного, через плаценту он не проник. Так что главная опасность была в том, что цианид блокировал клеточное дыхание, и плод мог погибнуть от кислородного голодания даже раньше вас. Но вам вовремя дали антидот: амилнитрит связал циркулирующие в крови цианид-ионы и разблокировал «закрытые» ими дыхательные ферменты. А благодаря тому, что очень быстро начались реанимационные мероприятия, нам не только удалось спасти вашего ребенка, но и избежать токсической энцефалопатии – самого тяжелого осложнения при отравлении цианидами. Я с трудом понимаю ее слова, мысли у меня вязкие и тяжелые, но главное до меня доходит: мой малыш жив. С ним все в порядке. Алекс не смог его убить. Ни его, ни меня. – Спасибо, – выдыхаю я со всей искренностью, со всей благодарностью, на которую сейчас способна. – Если бы не вы… – Если бы не ваш муж, – перебивает меня доктор. – Именно он вас спас, Ника Андреевна. Это он вызвал реанимационный вертолет, это он дал вам противоядие. Алекс?! Но он же сам отравил меня…Нас… Как? Как это возможно? – Вы, наверное, путаете что-то, – хриплю я. – Он же… И умолкаю, так и недоговорив. Я не понимаю, на чьей стороне эта врач. Возможно, Алекс ее подговорил. Я сейчас вообще ничего не понимаю, мой мозг работает плохо, но одно я знаю точно: я могла умереть. Мы могли умереть – я и мой малыш. Но он спас меня, и теперь я должна спасти его. Уйти из этого дома, из этого брака – как только смогу. В дверь осторожно стучат, она сразу же прикрывается, и в палату заглядывает Наташа. В руках у нее стакан воды. – Я принесла вот… Я резко мотаю головой. – Нет. Я не хочу… есть закрытая бутылка? – Есть, – тут же кивает она, сообразив, о чем я говорю. – Принесу сейчас, открою при тебе. – Да, спасибо, – выдыхаю я и откидываюсь на подушки. – У вас нет причин беспокоиться, – доброжелательно говорит врач. – С тех пор, как вас привезли, у нас здесь охрана, как в Кремле. И все, что вносят на территорию больницы: еду, воду, личные вещи – все проверяют. Ваш муж сделал все, чтобы обеспечить вашу безопасность. – Тогда почему он не сделал этого в своем доме? – резко спрашиваю я. Врач теряется и ничего не отвечает, а потом, переводя тему, начинает что-то говорить про анализы и про узи, но я ее не слушаю. Жду Наташу. Пить и правда хочется невыносимо. Когда она наконец появляется, врач предлагает позвать для меня медсестру, но я отказываюсь. – Не надо. – Ника Андреевна, но вам же будет проще, если кто-то за вами посмотрит, поможет при необходимости, врача в конце концов позовет. – Можно со мной лучше Наташа побудет? – Вам все можно, – улыбается врач, но я слышу в ее голосе раздражение. И даже понимаю ее: пришли тут в больницу, навели свои порядки… Но я просто физически не готова к тому, что рядом будет чужой человек. Меня от этой мысли трясти начинает. Дверь за врачом закрывается, Наташа при мне откручивает крышку от бутылки и протягивает воду. От похожести момента внутри меня все испуганно застывает, но я все же делаю первый глоток, уговаривая себя, что бутылка была запаяна и в ней ничего не должно быть. Вода нормальная на вкус, и моя паника утихает. Я блаженно мычу от того, как приятно прохладная вода прокатывается по иссохшему горлу, и выпиваю всю эту бутылочку до конца. – Спасибо, – выдыхаю я. – Не за что. Ника… Ника Андреевна, давайте я позову… – Нет! – резко отвечаю я, сразу поняв, о ком она. Наташа хмурится и снова становится похожа на себя обычную. – Так. Я, конечно, понимаю, что стресс у тебя и все такое, но муж-то твой тут при чем? Саша… Александр Маркович, то есть, тут с ума едва не сошел. Сидел возле тебя, не отходил ни на шаг, с врачами ругался… Я хмурюсь. Зачем ему надо было сидеть у моей постели? Изображал безутешного мужа, чтобы никто не подумал на него? Но зачем было вообще везти меня в больницу? Дома все было бы гораздо проще скрыть. – Кто меня нашел? – спрашиваю я у Наташи. Она удивленно хлопает глазами. – Не поняла, о чем ты. – Ну кто первый заметил, что меня… – Я почему-то не могу выговорить слово «отравили». – Что со мной что-то случилось. – Александр Маркович, конечно. Вы же с ним вместе были. А он нас позвал. Ох он так кричал! – Наташа вздрагивает. – У меня от ужаса чуть сердце не разорвалось. Мы все сразу побежали наверх, а там ты лежишь на полу, синяя вся, не дышишь почти. Страшно до смерти. А что делать – неясно. – И тогда кто-то из вас вызвал скорую? – предполагаю я. – Скорую! – раздраженно фыркает Наташа. – В нашу глухомань? Ты представь только, сколько бы она ехала. Там до районной больницы километров сорок пилить не меньше. Но в районной тебя только похоронить могут, на большее у них ни врачей, ни оборудования не хватает. То есть надо было тебя в Москву везти, а это еще дольше. Точно. Дом Алекса же довольно далеко от города – я как-то не связала эти факты. Я вспоминаю вдруг слова врача, которым до этого не придала особого смысла, и пораженно бормочу: – Вертолет? – Вертолет, – почти агрессивно отзывается Наташа. – Прилетел минут через десять. А это считай что чудо! Александр Маркович звонил куда-то в МЧС знакомому своему, чтобы этот вертолет прислали. И врача от него же стребовал, чтобы тот сказал, что с тобой делать. Ну врач сказал про противоядие, а Сережа… – она вдруг смущается и поясняет: – Это охранник наш. У него еще шрам такой мужественный на щеке. Вот, а Сережа нашел в аптечке нужное лекарство и дал тебе. Он в горячих точках служил, немного во всем этом разбирается. – Значит, меня спас Сережа? Я хорошо помню его, это же он со мной тогда в город по магазинам ездил. Хороший человек. А теперь я еще и жизнью ему обязана. – Тебя спас Александр Маркович, – агрессивно возражает Наташа. – Без вертолета, без консультации врача, без всего того, что он сделал… – А знаешь что он еще сделал? Дал мне этот отравленный сок! – выплёвываю я, не в силах больше сдерживаться. Наташа бледнеет. – Он не мог! – Хочешь сказать, я вру? – агрессивно спрашиваю я. Наташа растерянно приоткрывает рот, собираясь с мыслями, но не успевает ничего сказать, потому что резко распахивается дверь палаты. В дверном проеме стоит Алекс. Все такой же растрепанный, в криво застегнутой рубашке и с небритым подбородком. – Наташ, – хрипло приказывает он. – Выйди. Нам с Никой надо поговорить. Я отвожу от него взгляд. Я все еще не решила, кому мне верить. Но лучше пока держаться от Алекса подальше. – Уйди. Я не хочу тебя слушать… – Раз ты считаешь, что это я тебя отравил, то придется послушать, – резко перебивает меня Алекс, а потом смотрит таким жадно-тоскливым взглядом, что у меня ноет под ребрами. – Но главное, что ты жива. Вы живы. Это главное. С остальным разберемся.