Глава 31. Настоящее

Неделя в больнице тянется очень медленно. Мне не разрешают брать в руки ни телефон, ни планшет, потому что нагрузка на глаза сейчас вредна, читать из-за этого тоже нельзя, поэтому мне скучно до невозможности. Из развлечений только бесконечные капельницы, анализы и осмотры, а ещё общение с Наташей, которая периодически остается со мной в палате. Минимум три раза в день ко мне заглядывает и Алекс, но я не понимаю, как у него получается так часто тут бывать, ведь у него всегда горы работы. Я осторожно спрашиваю об этом у Наташи, а она сообщает, что Алекс пока переселился в больницу. – Что значит переселился? – не понимаю я. – У него отдельная палата, он в ней живет и работает. Чтобы быть ближе к тебе, – сообщает Наташа и осуждающе на меня косится. Ей все ещё кажется, что я немного повредилась головой, если отношусь так враждебно к её драгоценному Саше. Но я все равно каждый раз, когда он заходит ко мне в палату, отворачиваюсь и прошу его выйти. – Почему? – требовательно спросил Алекс, когда я так сделала впервые. – Я плохо себя чувствую. Мне лучше остаться одной. Он постоял, помолчал, а потом жёстко добавил: – Ты не сможешь все время этим прикрываться, Ника. «Не все, но хотя бы какое-то время», – трусливо подумала я. В последний день перед выпиской мне делают узи, чтобы проверить сердцебиение малыша. Алекс тоже приходит в палату, и у меня не хватает духу попросить его выйти. В конце концов, это действительно наш ребёнок, а не мой личный. И у меня до сих пор сжимается сердце, когда я вспоминаю, как Алекс просил меня не убивать нашего малыша. А ведь мне всегда казалось, что он категорически против моей беременности… Врач осторожно мажет гелем мой живот и начинает водить по нему датчиком. Мы с Алексом, не сговариваясь, смотрим на экран, на котором видна расплывчатая чёрно-белая рябь, как в старом телевизоре. – А где ребёнок? – наконец не выдерживает Алекс. Врач усмехается и показывает на какое-то светлое пятнышко. – Вот он. – Не особо похож, – с сомнением бормочет Алекс, и мне вдруг становится смешно. – На этом сроке он пока в длину около сантиметра, – говорю я, – и больше похож на фасолинку. – На фасолинку, – с каким-то благоговением выдыхает он, – ничего себе. Слезы вдруг подступают к глазам, и я отворачиваюсь, чтобы Алекс этого не заметил. Почему у нас не может быть все нормально? Почему мы не могли просто встретиться и влюбиться? Я совсем запуталась в этом клубке интриг, умалчивания и тайн, я уже не различаю, где правда, а где ложь. Где настоящие чувства, а где выгода. Врач собирает оборудование и выходит из палаты, а Алекс остается сидеть. – Ника, – тихо зовёт он меня. – Нет, – резко отвечаю я, сама не очень понимая, что сейчас отрицаю. – Завтра тебя выписывают, и мы едем домой. Домой… – А нельзя где-нибудь пожить отдельно от тебя? – умоляюще спрашиваю я. – Нет, – отрубает он. – Ты возвращаешься в наш дом и в нашу спальню. Других вариантов я не принимаю. А потом резко встаёт и уходит, достаточно громко хлопая дверью. Кажется, у Алекса нервы тоже не железные. На следующий день, несмотря на то, что я не очень хочу возвращаться в дом Алекса, меня все равно охватывает осторожное чувство радости. Все-таки где угодно лучше, чем в больнице. Хотя бы прекратятся эти бесконечные анализы и не очень приятные процедуры. Но Алекс портит мне все настроение, когда сообщает, что теперь в нашем доме постоянно будет проживать врач. И будет оборудована отдельная комната с реанимационным оборудованием. – Это навсегда? – спрашиваю я, неловко теребя край своего свитера. Вещи для выписки, по моей просьбе, привезла мне Наташа, и это такое облегчение – переодеться из больничных ночнушек в нормальную человеческую одежду. – Как минимум, пока ты не родишь, – уверенно говорит Алекс. – А потом я планирую построить новую больницу поближе к нам. – Больницу?! – шокированно переспрашиваю я. Он серьезно сейчас или я просто не так что-то поняла? – Ну да, – пожимает плечами Алекс. – С администрацией области все уже почти согласовано, финансировать проект будет наш холдинг, так что, думаю, летом уже начнём первые строительные работы. – Звучит масштабно, – бормочу я. Мне все ещё сложно уложить в голове, насколько большой властью и насколько неограниченными возможностями обладает Алекс. – Я же сказал, что обеспечу твою безопасность, – замечает Алекс. И больше уже ничего не говорит. Мы выходим через служебный вход. Алекс идёт рядом со мной, впереди нас двое охранников, и сзади ещё двое. Но едва мы выходим, как охрана замирает на пороге, потому что внутренний двор больницы оказывается переполнен: там стоят три скорых, выносят какие-то носилки, всюду люди и хаос. – Что случилось? – хмурится Алекс. – Не знаю, может, авария какая-то, раз столько машин, – отвечает, повернувшись к нему, один из охранников. – Наверное, поэтому наш водитель сюда не подъехал. Мест нет. Давайте через ворота выйдем. Мы обходим по краю двор, чтобы не создавать скорым и врачам никаких проблем, охранники первыми выходят за ворота, но тут вдруг подъезжает, отчаянно сигналя, ещё одна машина скорой помощи, и мы оказываемся отрезанными от охраны. Алекс держит меня за руку, оглядывается, выискивая взглядом охранников или нашу машину, а я вдруг, повинуясь какому-то странному чутью, оборачиваюсь и вижу, как из припаркованной на обочине машины вываливается… Диана. Растрёпанная, не похожая сама на себя, я едва ее узнаю. Но я не успеваю даже подумать, откуда она здесь взялась, потому что вдруг с оторопью замечаю у нее в руках пистолет. Пистолет, дуло которого направлено прямо на меня. – Сдохните все! – истерично выкрикивает Диана. Я не вижу, как она нажимает на спусковой крючок, потому что передо мной вдруг вырастает Алекс. Он непостижимым образом успевает оказаться впереди меня, прикрыв собой, а дальше я слышу только жуткие беспорядочные звуки выстрелов. Наверное, это все происходит за считаные секунды, но я словно в замедленной съемке вижу, как пугающе медленно расползается по спине Алекса мокрое темное пятно. Я не сразу понимаю, что это кровь. – Отпустите меня! Твари! Мрази! Я должна их всех перестрелять! – визжит Диана, а я с ужасом смотрю, как неловко оседает на землю Алекс, прижимая ладонь куда-то к правой стороне груди. – Алекс, – растерянно выдыхаю я, пытаясь его удержать. – Отойди, – зло шипит он сквозь зубы. – Спрячься… за меня… – Зачем? Я заторможенно смотрю в сторону Дианы и вижу, как ее скручивает охрана Алекса. Двое из них бегут к нам. – Алекс! Алекс, что она… Я вдруг понимаю, что он мне не отвечает. Сидит на земле, согнувшись и все еще прижимая руку к груди. Почему? Я не понимаю. Я ничего не понимаю. И вдруг мой мозг наконец перещелкивает. Выстрелы, темное пятно, его сжатые искривлённые губы, бледное лицо… Господи! Она же в него выстрелила! Он ранен! И тут я кричу громко, страшно, пронзительно. Кричу до тех пор, пока около меня не вырастает охранник. Тот самый, с шрамом на щеке. – Алекс! Алекс! – бьюсь я в его руках, когда охранник пытается оттащить меня от него. – Нет, ты не можешь! Не смей! Не смей, слышишь! – Ника Андреевна, тихо! Не кричите! – Охранник довольно ощутимо встряхивает меня за плечи. – Успокойтесь. Он жив. Пустите к нему врача. – Но там…кровь… – бормочу я растерянно. – Кровь… Охранник (я вдруг вспоминаю его имя – Сергей) крепко держит меня, не давая рвануться в сторону, а рядом с Алексом уже присаживается на землю молодой парень в синей форме, на спине которой написано «скорая помощь». – Огнестрельная травма грудной клетки, – говорит он, бесцеремонно щупая Алекса. – Скорее всего повреждена не только легочная ткань, но и костный каркас. Я бы предположил гемопневмоторакс. Его нужно в торакальную хирургию на стол. Сам идти не сможет, состояние тяжелое, шок. Каталка занята, только если носилки, но некому… – Мы отнесем, – перебивает его Сергей. – Отлично, тогда пойдемте к машине. – Доктор! – вдруг каким-то чужим голосом хриплю я. – Он же не умрет? Парень в фельдшерской форме оборачивается на меня, у него острое, немного осунувшееся лицо и веснушки на щеках и носу. – Не должен, – устало говорит он, и я делаю судорожный вдох, словно до этого вовсе не дышала. – От таких ранений не умирают, если помощь оказана своевременно. Вы пострадавшему кто? Дочь? – Жена, – уверенно говорю я, отталкивая от себя руку Сергея, все еще пытающегося меня удержать. – И я пойду с ним. И странным образом никто не говорит мне ни слова против. Дальше все сливается в череду размазанных событий. Алекса несут на носилках обратно в больницу, я сижу в приемной хирургического отделения рядом с бледной Наташей и истерично рыдающей матерью Алекса, со мной разговаривает кто-то из службы безопасности, я вяло жую какую-то еду, которую в меня насильно впихивает Сергей, а потом… Потом мир снова обретает четкость, когда к нам выходит хирург и говорит, что угрозы жизни и здоровью Александра Марковича больше нет. – Мы дренировали плевральную полость, пораженное легкое расправилось, теперь несколько дней антибактериальной терапии и в целом пациент может быть выписан на долечивание домой. Наташа с силой сжимает мою руку и с облегчением выдыхает. – Слава Богу, – шепчет мама Алекса и заливается слезами еще сильнее. За все то время, что мы сидели тут, она не сказала мне ни единого слова, только повторяла «как же так, как же так, она ведь его любила…», пока Наташа сквозь зубы не попросила ее замолчать. Но когда врач, выслушав наши скомканные благодарности, говорит, что кто-то один из близких родственников может зайти к Алексу в палату, его мама сначала машинально дергается в сторону двери, а потом вдруг смотрит на меня. – Иди ты, – коротко бросает она и отворачивается. И я не собираюсь упускать свой шанс. Торопливо иду вместе с врачом к палате, сопровождаемая охраной, а потом с замиранием сердца приоткрываю дверь и едва не вскрикиваю. Потому что меня встречает внимательный взгляд Алекса, лежащего на больничной кровати. Он не спит? Не под наркозом? Была местная анестезия? Я подлетаю к нему, хочу что-то сказать, но внезапно заливаюсь слезами. Впервые за все время, прошедшее с того выстрела, я плачу как ненормальная и даже слова не получается выдавить из судорожно сжимающегося горла. – Тише, моя девочка, тише, – успокаивающе шепчет Алекс. – Бинты промочишь. – Ты… ты… – Я здесь. – Ты…здесь… Я бессильно опускаюсь на стоящий рядом стул и не могу оторвать от Алекса взгляда. Непривычно бледная кожа, в лице ни кровинки, губы плотно сжаты, но взгляд прозрачно-голубых, как весенний лед, глаз наполнен нежностью и решимостью. – Зачем? – выдыхаю я. – Зачем ты меня закрыл? – Я же пообещал тебе, – тихо напоминает он, – что с тобой и нашим ребенком больше никогда и ничего не случится. – А с тобой? – всхлипываю я. Он едва заметно усмехается и пытается пожать плечами, но тут же морщится от боли. – Она же чуть тебя не убила! – дрожащим голосом говорю я. – Ее взяли? – Да. – Хорошо, – с облечением кивает он. Но мне сейчас плевать на Диану, плевать на ее судьбу, на причины, по которым она пошла на такое. Плевать на все. Кроме Алекса. Я сползаю на пол и вжимаюсь лбом в его ладонь, лежащую у края кровати. Она теплая, привычно жесткая, только незнакомо пахнет больницей. – Не сиди на полу, Ника, – тут же реагирует Алекс. – Ты беременна, а там холодно. Это вредно. – Пообещай мне, – говорю я с неожиданной силой. – Пообещай мне, что с тобой тоже все будет в порядке. Что ты нас не оставишь. Никогда. Алекс молчит. Потом болезненно усмехается. – Ты же наоборот хотела освободиться от меня? Мотаю головой. – Я хотела знать, что ты на самом деле ко мне чувствуешь. Я хотела правды. Вот только не такой ценой. Просто я… я люблю тебя. Всегда любила. И соглашалась стать твоей женой тоже по любви. – Прости, моя девочка, – с искренней болью в голосе отзывается Алекс. – Прости, что не могу сказать того же. Я не хотел тебя в своем доме, я не хотел этого брака, я так злился на отца, что не заметил того момента, когда все поменялось. Когда я начал думать о тебе. Только о тебе. – Его губы трогает слабая усмешка. – Ты мое сердце, Ника. Моя жизнь, мой смысл, моя радость. Мое все. Я порывисто прижимаюсь к его ладони губами, слезы капают на смуглую кожу. – Поправляйся быстрее, пожалуйста, – шепчу я. – Я так устала от этой больницы и так хочу поскорее вернуться в наш дом. В нашу спальню. – В нашу? – тихо переспрашивает Алекс. – В нашу. И в этот момент на его губах медленно расцветает такая редкая для него улыбка – нежная, теплая и безумно личная. Улыбка, предназначенная только для меня.