Глава 33

Проснулась я в неопределенное время суток. Шторы закрывали окна, в комнате царил полумрак. Митя лежал рядом, поддерживая голову согнутой в локте рукой, и не сводил с меня глаз. Мне показалось, что так он лежит уже довольно давно.

– Привет, – тихо прошептала я, подползая ближе. – С добрым утром.

– И тебя с добрым утром. – Митя чмокнул меня в нос. – Ну и горазды же вы поспать, государыня!

– Так разбудил бы, – пожала я плечами, устраиваясь поудобней у него на плече. – Какое там время суток?

– Без понятия. Есть хочешь?

– Очень, – призналась я, но не пошевелилась.

– И я очень, – согласился Митя, продолжая крепко прижимать меня к себе.

– Так, может, пойдем поедим? – засмеялась я.

– Пойдем. – Митька сгреб меня вместе с одеялом и потащил вниз.

Стол накрыли на двоих. Омлет с грибами, блины с икрой и медом, крынка с молоком и дымящийся самовар. Все было горячее, только что приготовленное, будто кто-то невидимый знал, когда мы спустимся. Очень удобно быть царицей, никаких бытовых забот. Я бы, пожалуй, провела всю оставшуюся жизнь в этом уединенном домике, рядом с любимым.

Позже выяснилось, что день клонится к вечеру, гулянья в городе продолжаются, а мне привезли новое платье, в котором надлежало прибыть на пир. Моих горничных здесь не было, и одеваться мне помогал Митя. Удивившись, как он ловко справляется с крючками и застежками на женском платье, явно не впервой, я вспомнила его репутацию бабника и почувствовала укол ревности.

В памяти всплыли слова Василисы Прекрасной: «Локти кусать будешь. На чужом несчастье счастья не построить». Сквозило в ее взгляде что-то большее, чем боль после неудачного нападения. Тоска и сочувствие. Мне очень захотелось поговорить с ней. Тогда Митька не пустил меня на допрос, вероятно, и сейчас не разрешит. Но как-то это устроить надо.

– А с Василисой Прекрасной что станет? – спросила я у мужа. Он обворачивал вокруг талии расшитый пояс. – Ее казнят?

– Наверняка, – сказал Митя. – Она совершила покушение на царя, принародно, здесь никаких доказательств не надо, свидетелей полно. Не бери в голову, Дашенька. Думай о нашем будущем, о нашей жизни.

– Она в темнице? – не унималась я.

– Нет. – Митя ухмыльнулся. – Темницу Горыныч разнес к чертовой бабушке, ее пока в старые конюшни посадили. Почему тебя это интересует?

– Так просто, – как можно более безмятежно солгала я. – Меня тоже теперь касаются государственные дела.

– Давай тебя будут касаться только радостные государственные дела, – предложил Митя, притягивая меня к себе. – Не переживай, появится столько дел, что безделье тебе не грозит, еще отдыха просить станешь. – Он нежно поцеловал меня в щеку. – Пойдем, нам пора.

На Базарной площади рядом с шатром изменений произошло мало. Народ пил, гулял, прославлял царя и царицу. Как желудки выдерживали столько угощений, а почки столько выпивки, понять сложно. Я утвердилась в мысли навестить Василису Прекрасную и теперь искала удобного момента, чтобы улизнуть. А еще мне требовалась сообщница, чтобы найти старые конюшни. Поймав какую-то девицу, меняющую грязные тарелки на чистые, велела разыскать Аксинью. Может, и не очень правильно брать в сообщницы маленькую девочку, но больше мне довериться некому. Да и если поймают, с нее спрос невелик. Аксинья явилась быстро. Раскрасневшаяся и растрепанная, похоже, она всю ночь плясала.

– Ты знаешь, где раньше конюшни были? – спросила в самое ухо.

– Василису повидать хочешь? – догадалась девочка. Вот и скажи, что ребенок. Да она сообразительней чертенка, не то что взрослых. – Провожу.

– Когда пляски начнутся, я смогу незаметно уйти.

– Я к тебе подойду, – пообещала Аксинья и убежала.

Праздник продолжался. Распорядитель объявил выступление женского хора. Три десятка девушек ходили по кругу, изящно взмахивая платочками, и заливались, словно соловьи. В девичий хоровод вклинился пьяный боярин, имени я не помню, поднялись визги и хохот. Музыка заиграла резвее. Желающих сплясать стало больше. На меня никто не обращал внимания. Я тихонько встала из-за стола. Вдруг кто-то бросил в меня маленький камешек. Проследив его предполагаемую траекторию, я увидела Аксинью, машущую мне рукой из-за угла.

– Извини, государыня. – Девочка почтительно склонила голову. – Но другого способа привлечь внимание я не нашла.

– Ты называй меня Дарьей, как раньше, а государыней только на людях, когда этикет требует, – отмахнулась я.

У девочки с собой была большая корзина с едой и фруктами. Я сначала испугалась – неужели предстоит настолько далекий путь? Меня же хватятся!

– Это для Василисы, а это для охранников. – Аксинья потрясла внушительной бутылью, явно не с компотом. – Скажешь, что пришла к бывшей подруге своею милостью, принесла праздничный ужин и так далее. Не будут они перечить государыне. А я посторожу. – Девочка вела меня какими-то дворами мимо пустых построек непонятного назначения. Наконец привела к каменному сараю с крошечными окошками под самой крышей. Возле него околачивались четыре скучающих стрельца. Завидев меня, молодцы вытянулись по струнке, а получив бутылку, обрадовались неимоверно, даже спросить забыли, чего я пришла. Да, дисциплина хромает. Василису пришлось искать самой. Впрочем, труда это не составило, я нашла ее в крошечном закутке, что раньше служил стойлом, за наспех сколоченным заграждением. Некогда одна из красивейших девушек государства сидела на куче соломы и взглядом, полным печали, смотрела на луну через решетчатое окно под самым потолком.

– А-а, пришла все-таки? – Она на меня даже не взглянула. – Ну проходи. Угощать только мне тебя нечем.

Аксинья шепнула, что посторожит у двери, знак подаст, если кто подойдет, и убежала. В помещении поставили узкую кровать и скамейку, видимо, вместо стола. Почему заключенная предпочла холодный пол с соломой, не знаю, но присаживаться рядом не хотелось. Я поставила корзину на скамейку и присела на краешек кровати.

– Мне очень жаль, что так получилось, – произнесла тихо. В лунном свете Василиса выглядела чуть лучше, чем у церкви, но все равно очень плохо. Резкие морщины изрезали лоб, глубокие лучики разбегались от глаз, во взгляде все те же тоска и безразличие.

– Несчастья не молодят, – сказала она, вскидывая голову. – Ни служанку, ни царицу. Мы всегда платим за свои ошибки двойную цену. Мы их любим, а они нас используют и выбрасывают, как ненужные вещи. Мужчины. Все равно – ключники или цари.

Мне хотелось возразить, но интуитивно я сдержалась. Она начала говорить, и ее не стоило перебивать.

– Ты пришла за ответами? – Василиса пристально поглядела мне в глаза. – Ты их получишь. Мне терять нечего. Я, конечно, не знаю всей истории, но то, что известно, расскажу.

У меня замерло сердце. Она начала рассказ:

– Несколько веков назад далекий прапрадед Дмитрия, царь Данила, теряя власть или тяжело заболев, призвал на помощь Беса из преисподней. Бес уладил все проблемы, но поставил условие – в обмен он попросил чистую, никому не обещанную душу царицы. Данила согласился. Супругу царскую Бес прибрал, но душа оказалась недостаточно чистой. С тех пор на Трисемнадцатом царстве висит долг и все цари пытаются его вернуть. Каждый царь отдает свою супругу Бесу из преисподней, но ни у кого еще не получилось расплатиться. Теперь вот Дмитрий женился, стало быть, твоя очередь пришла.

Василиса не издевалась, не насмехалась, скорее сочувствовала.

– А если я, простите, особо не желаю? – как бы между прочим осведомилась у нее.

– А тебя особо и не спросят, – пожала плечами Василиса. – Я так понимаю, свою душу бессмертную ты в распоряжение Дмитрия уже отдала во время венчания.

– Ага! – кивнула я, припоминая слова данной клятвы. Даже тогда она показалась мне странной, кроме обоюдных стандартных и понятных в этом случае обещаний я вверяла супругу сердце, разум и бессмертную душу. Чего не получила в ответ от Дмитрия. А еще говорят – юристы изверги. Да ни один юрист такой драконовский брачный контракт не составит! Ну, дом делить, ну, машины, ну, столовое серебро, это еще куда ни шло. Но душу?

– Филя, возлюбленный мой, сволочь окаянная, – продолжила девушка. – Служил ключником и имел доступ к дворцовому тайнику. Он договор с Бесом лично видел. В отместку за свой арест решил последний штрих добавить. Знал он, что Яга придумала что-то хитрое, и впервые за пятьсот лет у царей Трисемнадцатого государства появился шанс с Бесом рассчитаться. Вот и решил свинью подложить – смотрины организовал. Чтобы Дмитрий вынужден был раньше жениться и Яга не успела ему подходящую невесту сыскать.

– Но Яга успела, – осипшим голосом сказала я, не понимая, вопросом это было или утверждением.

– Похоже на то, – согласилась девушка. – Вон она как тебя сватала!

– Что значит «никому не обещанная душа»? – спросила я, стараясь унять дрожь в голосе.

– Точно не знаю, но говорят, это, когда в роду этой души до двадцать восьмого колена нет ни одного предка, который заключал бы какие-то сделки с Бесом. В нашем мире таких, наверное, нет. Где тебя Яга откопала – не знаю.

– А с чего ты вообще взяла, что я подхожу, может, у меня с душой тоже не все в порядке? – мелькнула слабая надежда. – Это же не проверишь никак… – Я не договорила. В голове всплыл чертенок, порезавший мне палец, и потом другой, на подоконнике, он спрашивал про душу.

– Я не знаю, что у тебя с душой, только Баба-яга зря суетиться не станет. За пятьсот-то лет что-нибудь да придумала. – Василиса взяла из корзинки пирожок и задумчиво принялась его жевать. – Так что, может, и лучше было бы, если бы я твоего Дмитрия прибила. От мужиков никакой пользы, одни расстройства и морщины. В нашем с тобой случае еще и скоропостижная гибель.

Ее цинизм и безразличие меня не успокоили. В голове не укладывалось, что Яга, как овцу, готовила меня в жертву. А Митька? Как он, он-то как мог?! Мне не хватало воздуха, по спине бежали ледяные мурашки. Василиса сочувствующе на меня поглядела и сунула в руку стакан. Я залпом выпила. Какая Аксинья предусмотрительная, и нам бутылочку настойки положила! Только мне сейчас в пору стакан водки, и вырубиться на фиг.

– Сколько будут твою свадьбу праздновать? – поинтересовалась Василиса.

– Завтра, наверное, успокоятся, – предположила я. В голове вертелись совсем другие мысли. Все верно, Василиса не лжет. Вот о чем спорили бабка с Митей в тронном зале, вот почему у всех царей Трисемнадцатого царства по две жены. Отдай первую Бесу, женись еще раз и живи спокойно.

– Значит, послезавтра мне голову отрубят, – безразлично заметила моя собеседница.

Для человека, ожидающего смертной казни, она казалась слишком безмятежной. Может, спасения ждала? Может, надеялась, что возлюбленный явится на вороном коне и ускачут они от этого кошмара?

– А где твой Филя?

– А черт его знает, – пожала плечами Василиса. – В бегах. Он как узнал, что дело наше провалилось, остатки моих украшений сгреб и сбежал.

– А ты? У вас же любовь?

– У нас? Это у меня любовь, а у него все проще! Говорю же, использовал и выкинул. Его связь со мной недоказуема, мне одной за все ответ держать.

Стало совсем тоскливо. Хотелось сесть на кучу соломы рядом с пленницей и завыть на луну. Помешала Аксинья.

– Государыня, время идет, спохватятся!

– Ну, прощай, государыня Дарья. – Василиса Прекрасная даже сделала попытку улыбнуться.

Может, моя судьба сейчас и неизвестно в чьих руках, но уж Василисе я помочь смогу.

– Аксинья, как там стражники? – шепнула я.

– Как-как, – передразнила девочка. – Перепились все. Моя бутылка, поди, не первая, на благодатную почву легла.

– Вот и славно. – План моментально созрел в голове. Я обернулась к Василисе. – Иди в соседнее стойло. Я закричу, позову всех, притворюсь, что ты меня ударила и сбежала. Как только они сюда явятся, ты уходи, беги отсюда.

– Так ведь завтра протрезвеют и выяснится, что это ты помогла мне сбежать, – уточнила Василиса, но с пола поднялась.

– Завтра не до этого будет. За меня не беспокойся.

Аксинья осуждающе покачала головой, но ничего не сказала и помогла во всем. Спектакль разыграли как по нотам. Захмелевшие стрельцы явились полным составом защищать свою государыню, потом кинулись обыскивать конюшни, но Василисы и след простыл. Напоследок они еще в ногах валялись и «матушкой-заступницей» меня называли – я им пообещала не говорить, что преступница умудрилась меня ударить, на пол повалить, да и убить могла, пока они хлестали вино. А то не сносить им головы. Мы решили вообще не говорить, что я тут была.