Глава 16. Разговор о налоговой реформе

«Он показал мне манифест. Исписанные листы, которые он прятал от стражников в подкладке плаща. Я думала, там будет призыв к крови. К разрушению. К мести. А там были цифры. Таблицы. Расчёты. “Ты что, бухгалтер?” — спросила я. “Я — тот, кто хочет изменить мир, — ответил он. — Не мечом. Не магией. А налогами”. И я засмеялась. Потому что это было так нелепо, так смешно, так… по-человечески. Тёмный властелин, который пишет манифест о налоговой реформе. Кто бы мог подумать? Но потом я перечитала его бумаги и перестала смеяться. Потому что в них была правда. Жестокая, неудобная, но правда. О том, что мир сгнил не из-за тёмных магов. А из-за жадности. Из-за неравенства. Из-за того, что одни едят мясо, а другие грызут корки. И я подумала: может, этот монстр — единственный, кто действительно хочет спасти мир. Не словами. А делом».

— Из дневника Элиан, последняя страница

Вечером, когда солнце уже коснулось горизонта, окрасив небо в багряные и золотые тона, Элиан снова шла через Запретные земли. Ветер дул с запада, холодный, колючий, пахло гарью и далёкой свободой. Где-то в горах выла собака — тоскливо, протяжно, как по покойнику.

Она шла быстро, почти бежала.

Сегодняшний день выдался тяжелым — второе освящение отняло больше сил, чем она ожидала. Аэрон был настойчив, почти жесток, и Элиан чувствовала, как её магия утекает, как вода сквозь пальцы. Но она держалась. Улыбалась. Кивала. Благодарила.

А теперь шла к нему. К единственному, кто не ждал от неё улыбок.

Стражники спали — в этот раз особенно крепко, потому что Элиан добавила в их вино снотворного в два раза больше обычного. Она перешагнула через чью-то ногу, поморщилась от запаха перегара и шагнула в темноту коридора.

Светлячок зажёгся сам собой.

Сегодня он был каким-то тусклым — наверное, магия уставала вместе с ней.

Дариан сидел на своём обычном месте — у стены, прислонившись спиной к кристаллу. В руках он держал не книгу, а стопку бумаг — исписанных, мятых, с потёртыми краями.

— Что это? — спросила Элиан, садясь на пол.

— Манифест, — ответил он, не поднимая головы.

— Манифест? — она удивилась. — О чём?

— О налоговой реформе, — сказал он.

Элиан моргнула.

— Ты шутишь.

— Я никогда не шучу о налогах, — ответил Дариан, поднимая голову. Его серые глаза блестели в свете светлячка, как два маленьких серебряных диска. — Это серьёзно.

Она протянула руку через решётку.

— Дай посмотреть.

Он колебался секунду — видно было, что бумаги для него важны, почти святы. Потом вздохнул и передал стопку.

Элиан взяла листы. Они были исписаны мелким, убористым почерком — каллиграфическим, почти художественным. Странно было видеть такую красоту в таком месте.

Она начала читать.

«Статья первая: отменить налог на магию для всех граждан, чей доход не превышает…»

«Статья вторая: установить фиксированную ставку для землевладельцев…»

«Статья третья: открыть бесплатные школы магии для одарённых детей из бедных семей…»

Элиан перелистнула страницу. Потом ещё одну. Потом ещё.

Цифры. Таблицы. Расчёты. Сравнения. Всё было продумано до мелочей — до копейки, до гроша, до последней монеты.

— Ты что, бухгалтер? — спросила она, не скрывая удивления.

— Я — тот, кто хочет изменить мир, — ответил Дариан. — Не мечом. Не магией. А налогами.

Элиан посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул он. — Мечи и магия — это инструменты разрушения. А налоги — созидания. Если люди не будут голодать, им не понадобится воевать. Если дети будут учиться, они не вырастут в солдат. Если богатые будут платить, а бедные — получать, мир станет другим. Лучше.

— Ты — тёмный властелин, — напомнила Элиан.

— А ты — святая, — парировал он. — И что с того?

Она замолчала.

Она не знала, что сказать.

В прошлой жизни она сражалась с ним. Она шла в бой, светя магией, и думала, что защищает мир от монстра. А монстр в это время сидел в темнице и писал манифест о налоговой реформе.

Ирония.

Горькая, как полынь.

— Ты правда веришь, что это сработает? — спросила она.

— Верю, — ответил он. — Потому что если не верить — зачем всё это?

— Зачем? — повторила она.

— Затем, — сказал он, — чтобы однажды люди перестали бояться. Не меня. Не тёмных магов. А того, что они не смогут прокормить своих детей.

Элиан опустила глаза на бумаги.

Она перечитала первую статью. Потом вторую. Потом нашла пункт о бесплатных школах и прочитала его три раза подряд.

— Ты хочешь открыть школы? — спросила она.

— Да, — кивнул Дариан. — Для всех. Не для избранных. Не для богатых. Для всех.

— И кто будет там учить?

— Я, — сказал он. — Если выберусь. И ты, — он посмотрел на неё. — Если захочешь.

Элиан почувствовала, как к щекам прилила кровь.

— Я святая, — сказала она. — Меня не пустят в тёмную школу.

— А если мира больше не будет? — спросил он. — Не будет светлых и тёмных. Только люди. И знания.

Она не ответила.

Потому что не знала, что сказать.

После разговора о налогах они пили чай.

Элиан принесла сегодня не только заварку, но и маленькое печенье — овсяное, с изюмом, которое Тисса испекла тайком от кухарки. Печенье хрустело на зубах, рассыпаясь сладкой крошкой, и пахло корицей.

— Вкусно? — спросила Элиан, как всегда.

— Божественно, — ответил Дариан, как всегда.

Кот Мур сидел на полу, у ног хозяина, и смотрел на печенье голодными глазами. Он явно хотел попробовать, но не решался — то ли стеснялся, то ли боялся, что его прогонят.

— Можно ему дать? — спросила Элиан.

— Не стоит, — покачал головой Дариан. — У него желудок слабый.

— У кота?

— У этого — да, — вздохнул Дариан. — Он ест только мышей и специальный корм, который я делаю из трав. Всё остальное его портит.

Элиан посмотрела на Мура. Кот смотрел на неё. В его жёлтых глазах читалась такая тоска, что Элиан не выдержала и протянула ему кусочек печенья.

Кот взял, понюхал, откусил.

— Теперь он будет болеть, — сказал Дариан.

— Зато счастлив, — ответила Элиан.

Кот жевал, жмурясь от удовольствия.

— Ты его балуешь, — заметил Дариан.

— А ты — нет? — спросила Элиан. — Ты его кормишь, почесываешь за ухом, разговариваешь с ним. Ты его любишь.

— Люблю, — тихо сказал Дариан. — Он единственный, кто не боялся прийти сюда. Он пришёл сам. Из темноты. И остался.

— Как я, — сказала Элиан.

— Как ты, — согласился он.

Чай закончился.

Печенье тоже.

Кот Мур спал на коленях у Дариана, свернувшись клубком, и мурлыкал — низко, довольно, как маленький моторчик. Элиан смотрела на них и думала о том, как странно устроен мир.

Враг человечества сидел в темнице и писал о налоговой реформе.

Святая сидела напротив и не знала, что сказать.

Кот спал и видел мышиные сны.

— Дариан, — сказала она.

— Мм?

— А ты правда веришь, что мы сможем победить? Вдвоём?

Он помолчал.

— Верю, — ответил он. — Потому что если не верить — зачем всё это?

— Ты уже говорил.

— Я знаю. И буду повторять, пока ты не поверишь.

Элиан улыбнулась.

— Ты странный, — сказала она.

— А ты — нет? — спросил он.

— Я — святая, — ответила она. — Странность — моя работа.

Он рассмеялся.

Смех у него был хриплым, непривычным — он давно не смеялся. Но в этом смехе не было злобы. Только удивление и, кажется, надежда.

— Ты не похожа на святую, — сказал он.

— А ты не похож на монстра, — ответила она.

Они смотрели друг на друга через решётку, разделявшую их. Кот спал. Свечи мигали. Где-то капала вода — кап, кап, кап.

— И что мы будем делать, когда победим? — спросила Элиан.

— Откроем школу, — сказал Дариан. — Бухгалтерскую.

— Бухгалтерскую?

— А что? — он усмехнулся. — Налоги — это важно. Кто-то должен учить людей не бояться цифр.

Элиан засмеялась.

Смех её звенел в подземелье, как колокольчик.

— Ты сумасшедший, — сказала она.

— А ты — нет? — спросил он.

— Я — святая, — повторила она. — Сумасшествие — моё призвание.

Перед уходом Элиан подошла к решётке.

— Дай руку, — сказала она.

Дариан протянул ладонь. Худую, длинную, с выступающими суставами. Элиан взяла её в свои — маленькие, тёплые, с короткими ногтями — и сжала.

— Завтра я приду снова, — сказала она.

— Я буду ждать, — ответил он.

— Ты всегда ждёшь.

— Потому что ты всегда приходишь.

Кот мявкнул во сне — тонко, жалобно, будто ему снился плохой сон.

— И ты ждёшь, — усмехнулась Элиан. — Я поняла.

Она отпустила его руку, повернулась и пошла к выходу.

— Элиан, — окликнул он.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Береги себя, — сказал он. — Пожалуйста.

— Постараюсь, — ответила она.

И шагнула в темноту.

Ночью Элиан не спала.

Она лежала на спине, глядя на потолок, и думала о манифесте. О налогах. О школах. О том, что мир можно изменить не мечом, а цифрами.

— Ты слышишь? — спросила она у паучка.

Паучок замер.

— Он — тёмный властелин, — сказала она. — Он должен хотеть крови. А он хочет справедливости.

Паучок зашевелил лапками.

— Может, он и не тёмный вовсе, — сказала Элиан. — Может, он просто человек. Который устал от несправедливости.

Она закрыла глаза.

И перед внутренним взором снова возникли исписанные листы. Цифры. Таблицы. Расчёты.