Глава 41. Чай вдвоём

«Мы сидели на крыше школы, глядя на звёзды. Я держала кружку с чаем — горячим, мятным, с мёдом. Он держал кружку с кофе — чёрным, горьким, без сахара. Мы молчали. И это молчание было громче любых слов. “Ты счастлив?” — спросила я. “Странно, но да”, — ответил он. И я поняла: счастье — это не когда у тебя есть всё. А когда ты не боишься потерять то, что есть».

— Из дневника Элиан, последняя страница

Дом, который они нашли, стоял на окраине города, у самого леса.

Маленький, каменный, с покатой крышей и покосившимся забором. Внутри пахло старой древесиной, сушёными травами и почему-то яблоками — наверное, прежние хозяева держали сад. В камине потрескивали дрова, разбрасывая искры, и золотистый свет ложился на стены, на пол, на лица.

— Уютно, — сказала Элиан, оглядываясь.

— Убого, — возразил Дариан.

— Это одно и то же, — ответила она.

Он снял плащ, повесил на крючок у двери и прошёл к камину.

— Я разожгу огонь, — сказал он. — А ты поищи что-нибудь поесть.

— Ты голоден? — спросила она.

— Постоянно, — усмехнулся он.

Она прошла на кухню — маленькую, тесную, с низким потолком и закопчённой плитой. На полке стояли глиняные горшки, на верёвке висели связки лука и чеснока, на столе лежал краюха чёрствого хлеба.

— Богатство, — сказала она, беря хлеб в руки.

— Ты это о чём? — крикнул из комнаты Дариан.

— О жизни, — ответила она. — О том, как она проста.

Она отрезала два ломтя, намазала маслом, посыпала солью. Нашла в шкафу банку с мёдом — старым, засахаренным, с кристалликами на дне. Поставила чайник на плиту, зажгла огонь — пламя вспыхнуло жёлтым, живым, пахнущим дымом и жаром.

— Чай будешь? — спросила она.

— Буду, — ответил Дариан.

Она заварила мятный чай — тот самый, который любил он. Тот самый, который приносила ему в темницу. Тот самый, который стал символом их встреч.

Когда всё было готово, она вышла в комнату.

Дариан сидел у камина, на полу, поджав ноги. На коленях у него лежал кот Мур — чёрный, ленивый, урчащий.

— Он тебя принял, — сказала Элиан, ставя поднос на стол.

— Или просто хочет есть, — ответил Дариан.

— И то, и другое, — усмехнулась она.

Она села рядом, протянула ему кружку. Он взял, сделал глоток, закрыл глаза.

— Вкусно? — спросила она.

— Божественно, — ответил он.

Она улыбнулась.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда, — ответил он. — Твой чай — лучший.

— А твой кофе — отвратительный, — сказала она. — Горький, как жизнь.

— Жизнь не горькая, — возразил он. — Жизнь — разная. Просто мы привыкли видеть только горечь.

— А что ты видишь сейчас? — спросила она.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Серые глаза — в свете камина они казались почти золотыми — изучали её лицо, её руки, её улыбку.

— Счастье, — ответил он.

Она протянула ему кусок хлеба с мёдом.

— Ешь, — сказала она. — Счастье любит тишину.

— Счастье любит пироги, — возразил он.

— Пироги завтра, — пообещала она. — Сегодня — хлеб.

Он взял хлеб, откусил, прожевал.

— Вкусно? — спросила она.

— Божественно, — ответил он.

— Ты опять.

— А ты опять спрашиваешь, — усмехнулся он.

— Это традиция, — сказала она. — Нарушать традиции нельзя.

Они ели молча, глядя на огонь. Угли потрескивали, разбрасывая искры. Где-то за окном ухал филин — низко, протяжно, как колыбельная. Кот Мур спал, свернувшись клубком, и его чёрная шерсть блестела в свете камина.

— Дариан, — сказала Элиан.

— Мм?

— Ты жалеешь?

— О чём?

— О том, что оставил Тенебрис, — ответила она. — О том, что стал никем.

— Я не стал никем, — сказал он. — Я стал собой.

— И кем же ты стал?

— Твоим, — ответил он. — Только твоим.

Она почувствовала, как к щекам прилила кровь.

— Ты слишком романтичен, — сказала она.

— А ты слишком сентиментальна, — ответил он. — Может, мы...

— Не надо, — перебила она. — Только не «уравновешиваем друг друга». Я это уже слышала.

Он рассмеялся — впервые за долгое время. Смех был хриплым, непривычным, но настоящим.

— Ладно, — сказал он. — Я придумаю что-нибудь новое.

— Обязательно, — кивнула она.

Она отставила кружку, прижалась к его плечу. Он обнял её, притянул ближе.

— Завтра мы начнём новую жизнь, — сказал он.

— А сегодня? — спросила она.

— А сегодня — просто будем.

— Хороший план, — сказала она.

— Лучший, — согласился он.

Они сидели у камина, глядя на огонь, и молчали.

Тишина была тёплой, живой, почти осязаемой.

И этого было достаточно.