Глава 9. Первая ложь во спасение

«Он сказал: «Ты — моё чудо». И я поверила. Он сказал: «Я никогда тебя не брошу». И я поверила. Он сказал: «Этот ритуал сделает тебя сильнее». И я поверила. А потом я лежала на каменном полу и чувствовала, как жизнь утекает сквозь пальцы вместе с кровью и светлой магией. “Потерпи, любовь моя”, — сказал он. И я потерпела. До конца. А теперь — не дождётесь. Теперь терпеть буду я. Но не его — себя. И свой страх. И свою боль. Потому что терпение — это не слабость. Это оружие. Самое страшное. Потому что тот, кто умеет терпеть, — выживает. А тот, кто выживает, — побеждает».

— Из дневника Элиан, последняя страница

Утро началось с того, что Элиан разбудил звон колоколов.

Они звонили не переставая — низко, протяжно, заунывно, будто оплакивали кого-то. Звук проникал сквозь стены, сквозь одеяло, сквозь подушку, которой она пыталась закрыть голову, и всё равно бил по ушам, отдаваясь в позвоночнике неприятной вибрацией.

— Тисса! — крикнула Элиан, не открывая глаз. — Что это?

Тисса уже была в комнате — возилась у шкафа, перебирала платья, что-то бормотала под нос.

— Освящение, госпожа! — ответила она взволнованно. — Сегодня первый день освящения! Все жрецы собираются в храме, будут молиться за вас, чтобы богиня даровала вам силу!

Элиан села на кровати.

Освящение.

Слово ударило под дых, как удар копытом. В прошлой жизни она ждала этого дня с трепетом — думала, что ритуал сделает её сильнее, чище, ближе к богине. Думала, что это честь. Думала, что её любят.

Она ошибалась.

Освящение было первым этапом кражи её силы. Жрецы читали молитвы, Аэрон вливал в неё свою магию — якобы для «очищения», — а на самом деле настраивал её тело на приём жертвенного ритуала. С каждым освящением она теряла часть себя. Часть жизни. Часть будущего.

— Госпожа? — Тисса смотрела на неё с тревогой. — Вы побледнели. Вам нехорошо?

— Всё отлично, — ответила Элиан, прогоняя воспоминания. — Просто не выспалась.

Она спустила ноги с кровати и встала. Пол был ледяным — каменные плиты холодили ступни, и она поёжилась, натянула шерстяные носки — те самые, с дыркой на большом пальце, которые Тисса так и не заштопала.

— Помоги мне одеться, — сказала она. — Сегодня я хочу быть… скромной.

— Но госпожа, сегодня освящение! Вы должны быть в лучшем виде!

— В лучшем виде я буду, когда выживу, — ответила Элиан. — А пока — серое платье. И никаких украшений.

Тисса вздохнула, но спорить не стала.

Храм Светлого престола был залит светом.

Сотни свечей горели в высоких канделябрах, отбрасывая на стены пляшущие тени. Ладан курился в кадильницах, и густой, сладковатый дым поднимался к потолку, застилая глаза. Пахло воском, дымом и чем-то ещё — острым, металлическим, как запах крови перед битвой.

Элиан шла по центральному проходу, и каждый её шаг отдавался эхом под высокими сводами.

Вдоль стен стояли жрецы — в белых одеждах, с серебряными амулетами на шеях. Их лица были серьёзны, почти суровы. Они смотрели на неё без улыбок, без сочувствия — только с холодным любопытством.

Аэрон ждал у алтаря.

Сегодня он был особенно красив — белые одежды, расшитые золотом, серебряная диадема на платиновых волосах, в руках — посох с сияющим кристаллом наверху. Свет от свечей падал на его лицо, делая его похожим на статую древнего бога.

— Подойди, — сказал он, и голос его прозвучал как приказ.

Элиан подошла.

Она встала на колени на подушку — бархатную, расшитую золотом, пахнущую лавандой. Колени тут же намокли от сырости — подушка не спасала от холодного каменного пола.

— Сегодня ты начнёшь свой путь к свету, — сказал Аэрон, воздевая руки к небу. — Сегодня богиня примет тебя в своё лоно. Сегодня ты станешь сильнее, чем когда-либо.

Элиан опустила голову, чтобы он не видел её лица.

«Сильнее, — подумала она. — Сильнее для жертвы. Сильнее для того, чтобы отдать им всё, что у меня есть. Сильнее для смерти».

Жрецы запели.

Голоса их звучали в унисон — низко, монотонно, как жужжание пчёл в улье. Слова были на древнем языке, которого Элиан не понимала, но чувствовала — они проникали в кожу, в кровь, в кости, меняли что-то внутри, ломали, перестраивали, подчиняли.

Аэрон подошёл к ней, положил руки на плечи.

— Закрой глаза, — сказал он. — И доверься.

Элиан закрыла.

Она чувствовала его магию — горячую, золотую, она проникала в её тело через плечи, через голову, через грудь. Обжигала вены, заставляла сердце биться быстрее, сбивала дыхание.

В прошлой жизни это казалось ей благословением.

Сейчас — пыткой.

Она знала, что́ происходит на самом деле. Аэрон не вливал в неё силу — он настраивал её тело на частоту артефакта. Как настраивают музыкальный инструмент перед концертом. Как подгоняют ключ к замку.

Она была ключом.

А замок — её смерть.

— Терпи, — шепнул Аэрон. — Осталось недолго.

Элиан сжала зубы.

«Терпи, — повторила она про себя. — Терпи. Ты пережила смерть. Переживёшь и это».

Магия жгла.

Волосы на голове, казалось, шевелились от напряжения. Ладони вспотели. В глазах потемнело.

— Ещё немного, — сказал Аэрон.

Элиан чувствовала, как что-то внутри неё ломается. Тонкая стенка, которая отделяла её от тьмы. В прошлой жизни эта стенка рухнула только перед самой смертью. Сейчас она рушилась раньше.

— Всё, — сказал Аэрон, убирая руки.

Элиан открыла глаза.

Мир перед ней был как в тумане — всё плыло, расплывалось, теряло очертания. Она моргнула несколько раз, и зрение постепенно вернулось.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Аэрон.

— Сил… больше, — выдавила Элиан.

Это была ложь.

Она чувствовала себя выжатой, как лимон. Пустой. Опустошённой. Но улыбалась. Потому что должна была улыбаться. Потому что святые не жалуются. Потому что если она покажет слабость — они поймут, что она не такая, как надо.

— Это только начало, — сказал Аэрон, помогая ей подняться. — Скоро ты станешь сильнее всех.

— Благодарю, — прошептала Элиан.

Она взяла его руку и встала. Ноги дрожали, но она удержалась.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Аэрон. — Завтра продолжим.

— Да, — кивнула она. — Завтра.

Она пошла к выходу, чувствуя на себе взгляды жрецов. Они смотрели на неё, как смотрят на скаковую лошадь перед забегом — с надеждой, с интересом, с холодным расчётом.

Элиан не оборачивалась.

Она шла прямо, глядя перед собой, и считала шаги.

Двадцать до дверей. Тридцать до коридора. Сорок до лестницы.

Пятьдесят — и она рухнула.

Не на пол — на руки Тиссы, которая ждала её за дверью.

— Госпожа! — вскрикнула служанка, подхватывая её под локоть. — Госпожа, вам плохо?

— Всё хорошо, — прошептала Элиан, цепляясь за её плечо. — Просто отведи меня в комнату.

— Сейчас, сейчас, — засуетилась Тисса. — Я позову лекаря!

— Не надо, — Элиан сжала её руку так сильно, что побелели костяшки. — Никаких лекарей. Просто… дай мне воды. И тишины.

Тисса кивнула и повела её прочь.

В комнате было темно.

Элиан велела задернуть шторы, чтобы ни один луч света не проникал внутрь. Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и смотрела на паучка, который ткал свою паутину на потолке.

— Ты не представляешь, как мне хреново, — прошептала она.

Паучок замер, будто прислушиваясь.

— Они украли часть меня, — сказала она. — Часть моей силы. Часть моей жизни. Я чувствую, как внутри пустота. Как будто кто-то вычерпал ложкой всё, что было ценного.

Паучок не ответил. Но продолжал ткать.

— Ты счастливый, — вздохнула Элиан. — У тебя нет ни магии, ни долга, ни Аэрона. Только паутина и мухи. Простая жизнь. Хорошая жизнь.

Она закрыла глаза.

Чёрная нить на пальце пульсировала — слабо, едва заметно, но тепло было. Элиан прижала палец к груди и прошептала:

— Ты слышишь меня?

Тишина.

А потом — отклик.

Не слова. Не звук. Просто ощущение — чьё-то присутствие. Кто-то был рядом, на другом конце нити, и слушал.

— Мне страшно, — сказала Элиан. — Я не знаю, смогу ли я это пережить. В прошлый раз я была сильнее. У меня было больше сил. А сейчас… сейчас я пустая. Я не знаю, смогу ли.

Нить сжалась чуть сильнее.

И в голове прозвучал голос — далёкий, тихий, но отчётливый:

— Ты сильнее, чем думаешь. Ты прошла через смерть. Это переживёшь.

Элиан улыбнулась.

— Ты слышал меня? — спросила она.

Ответа не было.

Но нить продолжала греть.

Тисса принесла воду и хлеб.

— Госпожа, вы должны поесть, — сказала она, ставя поднос на столик. — Вы упадёте в обморок, если не будете есть.

— Я не хочу, — ответила Элиан, не открывая глаз.

— Нужно, — настаивала Тисса. — Я знаю, вам плохо. Но если вы не поедите, станет ещё хуже. Пожалуйста.

Элиан вздохнула, села и взяла кусок хлеба.

Он был чёрствым, с твёрдой коркой и крошащимся мякишем. Она отломила маленький кусочек, пожевала. Вкуса не чувствовалось. Только горечь на языке.

— Принеси мне мёда, — сказала она. — И чаю. Горячего.

— Сейчас, госпожа!

Тисса выбежала.

Элиан осталась одна.

Она смотрела в окно — сквозь щель между шторами пробивался солнечный луч, золотой и тёплый. В нём танцевали пылинки — тысячи маленьких точек, которые кружились в бесконечном вальсе.

«Как я, — подумала Элиан. — Тоже кружусь. Тоже не знаю, куда приземлюсь».

Она доела хлеб, запила водой из кувшина — холодной, с привкусом железа — и снова легла.

Чёрная нить пульсировала.

— Ты там? — прошептала она.

— Я всегда здесь, — ответил голос.

И она почти поверила.

Вернулась Тисса с чаем.

Маленький заварочный чайник из белого фарфора с синими васильками — тот самый, который Элиан привезла из южных земель год назад. Пар поднимался над носиком, сворачиваясь в причудливые спирали, и пахло мятой, липой и почему-то яблоками.

— Кухарка добавила туда мёда и корицы, — сказала Тисса, наливая чай в кружку. — Говорит, это помогает от слабости.

Элиан взяла кружку. Фарфор был горячим, обжигал пальцы, но она не убирала руки — тепло было приятным, почти целительным.

Она сделала глоток.

Чай был сладким, терпким, с горьковатым послевкусием. Мёд таял на языке, корица щипала нёбо. Тепло разливалось по телу, согревая замёрзшие пальцы, успокаивая дрожь в коленях.

— Спасибо, Тисса, — сказала Элиан. — Ты настоящий друг.

Тисса покраснела.

— Я просто служанка, госпожа.

— Нет, — покачала головой Элиан. — Ты — друг. И я этого не забуду.

Тисса опустила глаза, но улыбнулась.

После чая Элиан стало лучше.

Она встала, прошлась по комнате, размяла ноги. Тело слушалось — не идеально, но достаточно, чтобы не падать при каждом шаге.

— Тисса, помоги мне одеться. Я хочу выйти в сад.

— Но госпожа, вы так слабы!

— Слабость пройдёт, — ответила Элиан. — А сад не ждёт.

Тисса вздохнула, но принесла платье — тёплое, шерстяное, серое, с высоким воротом и длинными рукавами. Помогла застегнуть пуговицы, завязать пояс, поправить воротник.

— Вы красивая, — сказала она, отходя на шаг. — Даже в этом старом платье.

— Льстец, — усмехнулась Элиан.

— Правда, — обиделась Тисса.

— Я знаю, — Элиан погладила её по щеке. — Спасибо.

Они вышли в коридор.

Сад был пуст.

Только старый садовник возился с розами — подрезал сухие ветки, рыхлил землю, перевязывал стебли. Увидев Элиан, он поклонился и продолжил работу.

— Доброе утро, мастер Грегор, — сказала Элиан.

— Доброе утро, ваша светлость, — ответил он, не поднимая головы.

— Как розы?

— Плохо, — вздохнул садовник. — Осень. Холода. Скоро укроем их на зиму.

— Укройте, — кивнула Элиан. — Они заслуживают.

Она прошла по аллее, вдыхая запах мокрой листвы и прелой земли. Ветер шевелил волосы, бросал в лицо мелкие капли дождя — небо хмурилось, собиралось плакать.

— Госпожа, вы замёрзнете, — сказала Тисса, кутаясь в платок.

— Ничего, — ответила Элиан. — Холод отрезвляет.

Она остановилась у старого дуба — огромного, с раскидистой кроной, который помнил ещё её прадеда. Кора была шершавой, покрытой мхом и лишайниками. Элиан положила ладонь на ствол и закрыла глаза.

Дерево было старым. Мудрым. Оно видело столько смертей, сколько ей и не снилось. И всё равно стояло. Жило. Дышало.

— Научи меня, — прошептала Элиан. — Как стоять, когда всё внутри рушится.

Дуб молчал.

Но она почувствовала — где-то глубоко, под корой, под древесиной, под землёй — билась жизнь. Медленная, тягучая, но несокрушимая.

— Спасибо, — сказала Элиан, убирая руку.

— Кому? — удивилась Тисса.

— Дереву, — ответила Элиан. — Оно хороший учитель.

Тисса не поняла, но кивнула.

Вечером Элиан снова пошла в темницу.

Она знала, что не должна. Освящение отняло слишком много сил. Ей нужен был отдых, а не долгая дорога по горам и лесам. Но она не могла не пойти.

Она должна была увидеть его.

Убедиться, что он жив. Что он не забыл её. Что чёрная нить — не просто магия, а связь.

Стражники спали.

Как всегда.

Элиан прошла мимо них, как призрак, и спустилась вниз.

Дариан сидел на своём обычном месте — у стены, прислонившись спиной к кристаллу. В руках он держал книгу — «Сто рецептов королевской кухни» — и, казалось, даже не заметил её прихода.

— Ты сегодня бледна, — сказал он, не поднимая головы.

— Освящение, — ответила Элиан, садясь на пол.

Он отложил книгу.

— Больно? — спросил он.

— Очень, — призналась она.

Он смотрел на неё долгим взглядом. Серые глаза — в темноте они казались почти чёрными — изучали её лицо, её руки, её дрожащие пальцы.

— Ты не должна была приходить сегодня, — сказал он. — Тебе нужен отдых.

— Я знаю, — кивнула Элиан. — Но я не могла остаться там.

— Почему?

Она помолчала.

— Потому что там я чувствую себя пустой. А здесь… здесь я чувствую себя живой.

Он не ответил.

Просто подвинулся к решётке и протянул руку.

— Иди сюда, — сказал он.

Элиан подползла ближе. Их разделяли прутья решётки — холодные, толстые, покрытые ржавчиной.

— Дай руку, — сказал он.

Она протянула.

Он взял её ладонь в свои — худые, длинные, с выступающими суставами — и прижал к решётке. Пальцы его были холодными, почти ледяными, но в этом холоде чувствовалось что-то живое.

— Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Я знаю. И буду повторять, пока ты не поверишь.

Элиан улыбнулась.

— Ты странный, — сказала она. — Тёмный властелин, который говорит святым, что они сильные.

— А ты странная святая, — парировал он. — Которая приходит в темницу не убивать, а лечить.

— Лечить?

— Да, — сказал он. — Твои пироги. Твой чай. Твои книги. Твоя улыбка. Это лечит. Больше, чем любая магия.

Элиан почувствовала, как к щекам прилила кровь.

— Ты слишком много говоришь для монстра, — сказала она.

— А ты слишком мало для святой, — ответил он. — Может, мы друг друга стоим?

Она не ответила.

Просто сидела, чувствуя его пальцы на своей ладони через холодные прутья решётки.

И чёрная нить на её безымянном пульсировала в такт его сердцу.