ГЛАВА 11
Андрей
— Слушаю, — я закурил, облокотившись о стену дома.
Эдик стоял на ступеньку выше, и мялся, не зная, что сказать. Неужели будет нотации читать? «Чтобы руки не распускал!», «Не вздумай обижать мою дочь, иначе урою!»
Было бы забавно послушать!
— Ну! — поторопил я, сделав еще затяжку.
Эдик продолжал медитировать на мою сигарету. Я скривил губы в отвращении — ну и мужик, одно название! Размазня похуже моего продажного братца, но с Олегом есть надежда, что хоть повзрослеет, а этот то уже вырос… на четверть века постарше меня будет!
— Что ты хочешь от моей дочери?
— Тебе то что?
— Марина — моя дочь, и я имею право…
— Не имеешь! — отрезал я.
Интересно, попытается врезать мне, или нет? Даже хочется, чтобы попытался! Выбить бы из него все дерьмо, избить до крови, до месива…
Знала бы Марина, насколько сильно я не люблю ее родителей!
Я сжал кулаки, слушая хруст суставов, и сглотнул, стараясь сдержаться. Не здесь и не сейчас, не время! Все свое получат!
— Может, договоримся как-нибудь, — в голосе Эдика звучал страх.
Знаю, рожа у меня зверская, когда накатывает, и мне-подростку из-за этого доставалось. После смерти родителей и попадания в детдом у меня случались вспышки гнева и агрессии, с которыми я не мог справиться. Может, и не хотел — после драки становилось легче, словно немного отпускало, и я ненавидел этот мир чуть меньше. Разумеется, были и мозгоправы — куда без них? Первому психологу я даже доверился, вот только он не слушал — просто поставил галочку, что работа с «трудным» подростком проведена, и направил уже к психиатру. Всех нас — тех, с кем трудно — направляли. А там — горсть таблеток, и будь доволен.
Тьфу, мрази, вспоминать тошно! Работать с детьми не стремятся, лишь бы таблетками накачать до состояния овоща, да в дурку сдать, чтобы проблем не доставляли. А из дурки в восемнадцать не факт, что выйдешь. Там некоторые и навсегда задерживаются. «Навсегда» — это лет до тридцати, пока организм от таблеток не выгорит.
— Давай договоримся. Что предложишь?
— Маринку в покое оставь — деньги найдем! Честно, все отдадим!
— И где же вы найдете деньги? — спрашиваю, успокоившись и прогнав воспоминания. — Кажется, я ясно дал понять, что и в городе, и в области с вами дел больше никто вести не будет! Я потом ваши долги отдавать не собираюсь!
— Никто тебя… вас не просил отдавать тот наш долг! — ого, Эдик, кажется, разозлился. Аж голос повысил. — Мы не тебе должны были, сами бы разобрались!
— Ну а у меня договор заключен: если кто-то кидает моих ребят — впрягаюсь я. Какие-то претензии?
— Я… просто оставь мою дочь в покое! Не морочь ей голову, Марина ведь совсем ребенок еще, и жизнь ее не была такой уж легкой!
— Конечно, — хмыкнул я.
Интересно, через что такое прошла двадцатилетняя девчонка? Уж моя жизнь с ее не сравнится — жила себе при любящей бабушке, родители живы!
— Что тебе надо от нее?
— Пусть отработает долг! Не бойся, в бордель я ее не сдам.
Эдик сверкнул глазами, и потупился. Точно, слабак, аж противно!
— Тебе девок мало? Все ведь шлюхи на тебя работают — любую бери. Давай договоримся — мы с Марианной можем на тебя работать, только не заставляй дочку делать ничего такого…
Вот оно! Пора!
Я окинул Эдика сомневающимся взглядом, и сплюнул.
— Ладно. Но Марина в любом случае поедет со мной на пару дней в столицу — договорились уже, — произнес я, словно одолжение делая, а внутри торжествуя. Не думал, что решится, думал — струсит, и заставит дочь отдуваться, и придется дожимать. — Принуждать ни к чему не стану. Ни о каких услугах я ее просить не буду, но и вы не говорите ей о нашем договоре!
— Не скажу! — Эдик, кажется, и сам не ожидал от себя, что вступится за дочь. Даже так — когда уже поздно. Только он об этом еще не знает. — Мы ведь договорились: мы с Марианной работаем на тебя, и ты не втягиваешь Марину в свои дела!
— Да, так уж и быть. Позже обозначим условия. И девчонке ни слова!
Я вернулся в дом, слыша за спиной неуверенные шаги Эдика. Ну и папаша у Светлячка… может, она от соседа? Хотя, нет — внешне похожа. Даже немного обидно за девчонку.
Я приблизился к Марине, которая снова была чем-то недовольна. Вот ведь настроение скачет, почти как у беременной: то мягкая и пушистая, то вытворяем не пойми что. Была бы парнем — били бы каждый день.
Лицо Марины приняло удивленное выражение, и она рассмеялась, глядя мне за спину.
— Ой, бабуля, ну ты прям барыня-сударыня! В ножки то вам, сиятельная госпожа, падать?
Ну что за заноза! Даже бабушке в праздник язвит! Остался бы у меня кто в живых — пылинки бы сдувал! Я обернулся назад, и увидел Александру Филипповну, и еле сдержал смех.
Марина
— Раз я барыня-сударыня, то и ты не холопка! А в ножки успеешь мне поклониться, когда так меня доведешь, что палкой по хребтине отхожу! — заявила бабуля. — Ну! Где мои подарки? Поздравляйте меня!
Бабуля выглядела — ну чисто барыня! Вся в шитье и кружеве, на шее нитки бус: жемчужные, янтарные, пальцы унизаны кольцами, руки — браслетами…
На улицу в таком шике-блеске лучше не выходить — либо цыгане украдут, либо вороны нападут!
— Ну! Чего застыли?!
— Бабуль, мы все в отпаде! Сражены твоей несравненной красотой наповал! — рассмеялась я, и подскочив к бабушке, крепко обняла ее, и расцеловала в обе щеки. — С праздником! Еще сто лет жизни тебе…
— Тьфу дурная, — рассмеялась бабуля. — Упаси Господь от такого подарочка!
— Ладно, еще девяносто лет тебе жизни! Здоровья! И любви! — я понизила голос, и громко, чтобы всем было слышно, зашептала. — Вон, Владлен Валентинович как к тебе неровно дышит — обрати уже на него внимание, кокетка!
— Дурында! Нужен мне этот коммунист! — возмутилась бабуля, но глаза ее весело сверкнули. — А дышит этот старый пень неровно, потому как разваливается уже! Себе то вон — молоденького отхватила, а мне египетскую мумию сватаешь?
— Понятно теперь, в кого она пошла, — услышала я тихий голос Андрея.
Мы поздравили бабушку, вручив ей подарки. Бабуля не успокоилась, и не пустила нас к столу, пока не открыла каждую упаковку с подарком, и не поблагодарила каждого.
— Мать, а что с Артемом? — поинтересовался отец, когда мы сели за стол. — Почему у него перелом?
— Он — такая же бестолковщина, как и ты. Что ноги из задницы, что руки…
— Ну ба! — воскликнул Артем, но не обиделся. Привык уже к языкастой бабуле. Меня она похлеще называла, зато теперь и я в карман за словом не полезу.
— Кто-нибудь тост за меня поднимет?
Я вскочила, опередив отца, и подняла бокал с соком, приняв серьезное, торжественное выражение лица.
— Высоко-высоко в горах жила была одна маленькая птичка, — выдала я с армянским акцентом, и все грохнули со смеху. Продолжила я уже нормально, без паясничанья, и от всей души пожелала бабушке подольше оставаться с нами, и пообещала любить и беречь ее.
Тосты поднимали все, даже вечно стесняющийся всех Артем коротко пожелал бабуле счастья, и позволил себя поцеловать, чего он жутко не любил.
— Ну-ка, Эдик, — обратилась бабушка к отцу. — Пригласи мать на танец! В последний раз будем танцевать!
— Мать, да ты всех нас переживешь…
— Мне лучше знать! Давай, вставай, а то всего пол века, а ведешь себя, как тот же Владлен Валентинович — ровесник Ильича!
Мы рассмеялись, и папа послушно подал бабуле руку, приглашая на танец. Бабуля здорово заморочилась с праздником: попросила Артема скачать ее любимые песни Магомаева, Кристалинской, Высоцкого, и сейчас вальсировала с отцом под один из романсов. Следующим на очереди кавалером стал Артем, и бабушку не смутило ни его подростковое недовольство, ни перелом. А Андрею и напоминать не пришлось — сам подошел к бабуле, и пригласил на танец.
Мне было радостно наблюдать свою семью вместе: родители расспрашивали Артема о его интересах, обещали летом отвезти на море, мы все весело переговаривались и улыбались, наблюдая за помолодевшей бабушкой. И мне правда было весело, но… почему-то такое чувство, что сейчас светит яркое солнце, но через секунду небо затянет тучами, и грянет гром.
Меня тревожило неясное предчувствие. Предчувствие скорой, неотвратимой беды.
— Итак, товарищи родственники, спасибо, что вели себя по-человечески! — бабушка постучала по пустому бокалу, и отец наполнил его вином. — А теперь у меня к вам разговор. Ко всем вам. И ты, Артем, сиди, не такой уж ты и ребенок!
— Ой, мать, не томи!
— Не мать, а мама, — поправила бабушка отца. — Умру я скоро. Этот День Рождения — последний для меня, в следующий раз вы за меня только на похоронах и на поминках стопки поднимать будете…
— Бабушка! — ахнула я. — Ну что ты такое говоришь? Сейчас не время для таких бесед… или ты чем-то заболела?
— Старая я, и это — болезнь. Эх, Маришка, я не для того этот разговор завела, чтобы по-стариковски вас усовестить и на жалость надавить. Я просто знаю, что умру очень скоро. Чувствую. Спать почти перестала, и каждый раз, когда просыпаюсь — словно с того света вырываюсь. Вряд ли я смогу вам это объяснить, да и не особо важно это, и можете мне не верить. Я вот к чему: прекратите все это и будьте уже семьей! Ты, сынок, и ты, Марианна, можете чем угодно заниматься, но детей у вас лишь двое, и посмотрите, что вышло: Марина с вами почти не общается, сын — тоже, живут дети не с вами, да и вы редко о них вспоминаете. Под старость то вас припрет, и захочется сыновьей и дочерней заботы — а дети вам фигу покажут!
Бабушка сделала глоток вина, а затем прижала ладони к щекам, словно охлаждая разгоряченную кожу. Мы молчали, ждали, пока бабуля скажет то, что хочет сказать.
До конца.
— И вы, дети, тоже будьте терпимее. Родителей не выбирают, постарайтесь наладить отношения! Мне будет спокойнее, если я буду знать, что с моим уходом эта семья не развалится окончательно! И я не желаю сейчас слышать никаких уверений, что проживу еще сто лет! Мне просто нужны ваши обещания, что вы выполните мои просьбы!
Бабушка обвела нас всех суровым взглядом, который я научилась копировать в совершенстве. И мать, и отец, и мы с братом начали кивать вразнобой, что да — обещаем. Я обернулась к Андрею, чтобы извиниться за эту сцену, но слова замерли у меня на языке: выражение лица Андрея было виноватым. Он заметил мой взгляд, улыбнулся, и приобнял за плечи.
Может, показалось?
— О чем вы с папой беседовали? — поинтересовалась я, ведя машину.
Андрея я за руль не пустила, хоть он и не пил сегодня. Даже удивительно — привыкла я уже что ли видеть его со стаканом виски?
— Я просил благословения, и он мне его дал!
— Очень смешно! — проворчала я. — Так о чем?
— Какая же ты любопытная! Все нужно знать! Эдик просил меня тебя не обижать. Он же не знает, что это тебя нужно просить, чтобы ты меня не обижала!
Угу, обидишь его, как же, эти два метра роста!
— Ладно, — зевнула я. — Уф, устала! Вот ведь родственнички!
— Что?
— Они не заметили мой цвет волос! — возмутилась я. — Я, конечно, знала, что ругать не будут — мне вообще ничего никогда не запрещалось: даже если бы я налысо побрилась, и разукрасила себя татуировками с ног до головы. Но никто словно не заметил изменений в моей внешности. Только Артем.
— Не до тебя было, вот и не заметили. Что за потребность — всегда быть в центре внимания? — удивился Андрей.
Совсем дурак?
— Вообще-то, я — девушка! Отсюда и потребность! До таких почтенных лет дожил, и не разбираешься в женщинах?
— До каких таких почтенных лет? — рассмеялся Громов. — Я старше тебя всего на пять лет.
— Я и говорю — старый ты! — хихикнула я, и ойкнула. — Эй, руки! Не мешай мне, иначе…
— Сама виновата, раз стариком меня назвала. Не терпится доказать, что я еще вполне ничего! — Андрей с нажимом провел ладонью по моему бедру вверх.
— Я серьезно — отвлекаешь!
— Так давай остановимся! Кругом лес, что нам мешает? — Андрей приспустил бретельку моего платья, целуя меня в плечо.
Что нам мешает? Здравый смысл, например. Но… ох, как же приятно. Нежные поцелуи, горячее дыхание на моей коже, щетина задевает чувствительную кожу, вызывая дрожь во всем теле… Может, остановить машину, и…
И потерять девственность в машине! Нет, вот уж дудки!
— Как там Олег? — поинтересовалась я, и своего добилась — Андрей отстранился.
— Прекрасно. По тебе не скучает, к слову.
Я вздохнула. Странно, но сегодня воспоминания об Олеге не вызывают уже никаких эмоций — обида утихла, как и разочарование, не оставив и следа былых эмоций. Ни-че-го, словно и не я страдала по Олегу. Словно не я, таясь даже от подруг, сочиняла о нем стихи, записывая в отдельную тетрадь, обклеенную его фотографиями, которые я сделала незаметно для всех.
Как можно разлюбить за такой короткий промежуток времени? Вроде бы, я не ветреная, и даже считала себя однолюбкой. Или то была не любовь?
Я задумалась, и снова вздохнула. Может, и не любовь, но влюбленность была.
— А ты, я вижу, все сохнешь по нему?
Я вернулась мыслями на грешную землю, обнаружив, что мы плетемся по трассе со скоростью беременной черепахи.
— Нет, не сохну. Интересно, просто. Видела, кстати, машину, что ты ему подарил на нашей парковке. Весь универ около нее фотографировался. За что такой подарок?
Машина была абсолютно прекрасна — серебристая, литая, спортивная, но в то же время элегантная. И привлекала взгляд, особенно на фоне остальных машин на парковке — Тойот, Шкод и, прости меня Боже, отечественного автопрома, не к ночи будь помянут. Едва я взглянула на эту машину, поняла — хочу такую же, и полезла в интернет, который помог мне понять, что хотеть я могу все, что угодно, но вот заработать столько тысяч долларов вряд ли смогу.
Точно, не будучи парикмахером-стилистом. И не экономистом.
— Если я скажу, что подарил Олегу Астон Мартин за то, что он уступил тебя мне? Поверишь?
Я не стала придираться к сомнительному слову «уступишь», и покачала головой.
— Нет. Я себя люблю и обожаю, но таких денег я точно не стою.
— Как самокритично, — фыркнул Андрей. — Видишь ли, Светлячок, у меня есть деньги. И к каждому человеку можно подобрать ключ. Для кого-то — деньги, для кого-то секс… по-разному. Машина — это ключ от моего братца. Задаток. Чтобы он вел себя хорошо, и не разочаровывал меня. Может, тебе пригодится этот совет в будущем: узнай, что окружающим тебя людям важно, и давай им это, но не сразу, а порциями. Поощряй, и давай понять, что всегда сможешь забрать свой дар обратно. Это весьма действенно.
Я поморщилась.
— Как цинично. Спасибо, но я не люблю манипулировать людьми. И дорогие подарки я делать никому не смогу, даже если бы захотела.
— Не для всех важны лишь деньги. Повзрослеешь — поймешь, что я имею ввиду.
— Спасибо за совет! — ответила я, спеша закончить этот разговор, ставший мне неприятным.
Видела я в одном месте такую взрослую жизнь, где один брат манипулирует другим, и подбирает к окружающим людям разные ключи, чтобы ими было легче управлять.
Хорошо, что меня не купить!
Время до поездки в столицу пролетело очень быстро, и я снова не заметила его хода. Вот так вся жизнь пройдет, пролетит — и я не соображу. Столько событий, дни загружены учебой, работой, встречами что, едва ложась спать я сразу отключаюсь, хотя раньше могла часами лежать без сна: мечтая, строя планы на будущее, размышляя…
Андрей за это время отправил мне лишь пару сообщений, сообщив, что на пару дней освобождает меня от своего внимания, и спросил, как я предпочитаю добираться до столицы.
«Давай на машине. Не хочу лететь. Хорошо?» — написала я.
«Хорошо.» — пришел ответ.
Не люблю самолеты. Помню, как мы летели в Израиль тогда, еще в детстве: я была измучена диализом, и врачи не сразу дали добро на перелет, опасаясь за мою жизнь. Не зря опасались — едва самолет взлетел, как мне стало плохо. Пришла я в себя лишь на посадке, и весь экипаж и пассажиры вздохнули с облегчением: боялись, что я умру.
Потом была операция, реабилитация, и снова полет, в котором я снова чувствовала дурноту.
Ненавижу летать!
Еще одной проблемой была Марго, которую активно доставали и я, и Кристина.
— Заяви на него! — категорически заявила Крис.
— Марго, тебе, правда, нужно заявить на отца. Это ведь не шутки! — вторила я.
— Девочки, этого больше не повторится. Заявление я писать не буду, — в сотый, кажется, раз, ответила Марго. — Я знаю, что это не шутки. И если я вернусь домой — это повторится, но я ведь не вернусь, и бояться мне нечего.
— А твоей матери? — спросила Крис.
— Мама, она… он всегда бил ее, — Марго скривила губы, и покраснела, словно от стыда. — В детстве я просила маму, чтобы она ушла от него, или чтобы засадила его, а она ни в какую. Соседи пару раз сами вызывали полицию, слыша крики из нашей квартиры, но мама всегда отказывалась на него заявлять, и они уходили. Семейное дело… И ведь маме есть, куда бежать. Всегда у мамы было безопасное место, где отец бы не тронул ее — дом родителей. Но она настолько сильно любит папу, что терпит. И меня заставляла терпеть. И сдавала меня ему, когда я задерживалась, когда получала плохие отметки… знала ведь, что мне влетит, и все-равно сдавала.
Мы с Кристиной отвели взгляды от Марго, не зная, что сказать. Ну терпишь ты побои, но ребенок то здесь причем?
— Марго, я все-равно считаю, что твоя мать не заслужила всего этого. Она ведь привыкла, как и ты к тем пощечинам, вот и считает это нормой, — произнесла я все-же. — Но однажды он сорвется, и просто побоями дело не закончится, понимаешь?
— Я… подумаю. Обещаю.
Я приподняла брови, глядя на Крис. «Я подумаю» — это уже прогресс, значит, мы ее дожмем.
В дверь позвонили, и я поняла, что пора ехать.
— Так, девочки, прощаемся, — я поднялась со стула. — Ведите себя хорошо и не шалите!
— Это ты не шали там в столице! — рассмеялась Кристина.
— Или, наоборот, шали и развлекайся! — подмигнула Марго.
Мы обнялись на прощание, и я, взяв свой небольшой чемодан, пошла к двери, за которой меня ждал Андрей.