ГЛАВА 22

Андрей

Сижу за столом, и пытаюсь понять: как я позволил втянуть себя в этот цирк?

Как согласился? Нет, я точно согласился, но вот как — вспомнить не могу, хоть убей!

— Бабушка говорит, что Артема приглашают со следующего года в Англию, — щебечет Марина, стараясь создать видимость нормальной беседы. — Он в английском очень силен. Думаю, ему стоит поехать, хоть и страшно отпускать, но ведь это обмен всего лишь на год…

— Да путь едет, — отвечает Марианна, и кладет себе на тарелку еще кусок лазаньи. — Правда ведь, дорогой?

— Конечно. Я и не знал, что Артем хорошо учится.

Марина на секунду хмурится, но ее лицо быстро разглаживается.

Совместный обед с Мариной и ее родителями — просто песня. Светлячок каким-то образом вынудила меня согласиться на это, наготовила разных блюд, которыми можно накормить половину нашего города, и теперь старалась вести себя как радушная хозяйка.

Только гости мерзкие. Их не итальянской кухней кормить нужно, а крысиным ядом.

— А почему ваш сын живет не с вами? — интересуюсь я, и чувствую пинок под столом.

Марина, кто же еще?

— Мать решила, что так лучше будет, — говорит Эдик.

Еще бы!

— Вдруг в городе с плохой компанией свяжется, и станет… — начинает объяснять Марина, и затихает смущенно.

И станет таким, как я.

Понимаю.

— Пусть едет в эту свою Англию, — хлопает в ладони Марианна. — Глядишь, человеком станет! Разбогатеет, и нам с отцом поможет. А вы, Андрей, что скажете?

Я много что могу сказать, и еле сдерживаюсь. «Пошли вон!» — самое цензурное.

— Слышал, вы в депутаты планируете баллотироваться. Это так? — интересуется Эдик.

Марина смотрит на меня удивленно. С какой-то странной надеждой, непонятной мне. А я все больше раздражаюсь, чувствуя, как накатывает на меня почти забытое состояние ярости. Бешеной ярости, когда я уже перестаю контролировать себя.

Эдуард и Марианна в прошлую нашу встречу, когда я кое-что переписал на них, вели себя совсем по-другому. Пытались ныть, угрожать, просить… а сейчас вот подлизываются. Марина попросила, или это их инициатива?

— Была такая мысль, но… нет. Это не для меня, — отвечаю, и отворачиваюсь.

Не могу смотреть, как эти твари едят. Тошнота подкатывает. И самому кусок в горло не лезет, а Марина все подсовывает мне самые аппетитные блюда, обижаясь, что почти не ем.

— Ну и зря! Кресло депутата — это большие деньги, и еще большие возможности для вашего рода занятий. Связи, опять же, — многозначительно начинает перечислять Марианна, но Светлячок ее возмущенно перебивает.

— Мама!!!

Пора с этим кончать. Если до этого «званого обеда» я еще раздумывал, то теперь решение принято. С Марианной и Эдиком пора кончать — всем станет только лучше.

Выхожу на балкон покурить, и набираю Артура.

— По поводу Марианны и Эдуарда Ярмышевых. Действуй.

— Как вы планировали? — коротко спрашивает Артур.

— Да.

Артур молчит, а затем неожиданно и для меня, и, кажется, для самого себя, спрашивает:

— Может решить вопрос более радикально? Или… может, вы подумаете?

— Действуй, как я тебе говорил, — бросаю раздраженно, и отключаюсь.

У Артура все просто: либо убей, либо прости. Простить это семейство не получится — окончательно понял только что, но и убить родителей Марины не смогу.

А вот посадить лет на пятнадцать за хранение и распространение наркотиков — очень даже.

Марина

От дополнительных смен я так и не отказалась, хоть Андрей и просил. Требовал даже. Но перед Новым Годом в кафе свободных мест не бывает, как и свободных рук. Армен даже взял еще одну официантку, чтобы справиться с наплывом клиентов.

Впрочем, это не только предпраздничное настроение виновато, но и зима. Некуда больше в нашем городе пойти: либо в ТРЦ, либо в кафе или пивнушку. Зато перед праздниками люди были щедрее, что выражалось во вполне приличных чаевых, из-за которых я и перерабатывала.

Хочется подарки купить всем приличные, а не как обычно. Особенно Андрею — что-нибудь особенное, памятное и дорогое. Только вот я не придумала еще, что подарить ему. С подругами намного легче: Кристине сумку любимого ею зеленого цвета, а Марго — сертификат в СПА. Очень уж подруга любит массаж.

Кристину Армен отстранил от работы на пару дней из-за простуды, боясь, что она сляжет от нагрузок. Выхожу на улицу через служебный ход — постоять на ночном морозе, проветриться и отдохнуть. Именно сюда мы с Кристиной выбегали, чтобы подруга покурила, и я привыкла и к мусорным бакам, и к грязи, царившей в этом закоулке. И не замечала уже, не морщила нос.

Прикрываю глаза устало, опираюсь спиной о дверь, и откидываю голову. Как же я устала!

Пора идти! Открываю глаза, и…

— Куда торопишься, красивая моя? Ты ведь Марина? — толкает меня обратно к двери какой-то мужчина. Огромный, неприятный, и непонятно как оказавшийся здесь.

Может, перепил? И мое имя знает…

— Мне идти нужно, — стараюсь говорить спокойно, как с капризничающим ребенком. Или как с бешеной собакой. В глаза не смотрю, впрочем, я их и не увижу — темно.

— Это я решу, когда тебе можно будет идти, краля, — хмыкает мужчина. — Если ноги свести сможешь…

Пытаюсь развернуться, и открыть спасительную дверь, к которой я прижата, но мне не позволяют. Шутки закончились. Чудовище стискивает мои запястья в своей лапище, прижимает меня своим телом к железу двери, и шипит:

— Если хочешь целой остаться — молчи. Орать будешь — не услышит никто, но я разозлюсь, поняла? Не люблю, когда бабы визжат!

Шарит ладонью по моему телу… я ведь пальто даже не завязала, просто накинула. Больно сжимает грудь, сминает со всей силы. Впивается пальцами своими мясистыми в живот, в бедра, пачкая меня своим мерзким запахом. Дышит тяжело, через рот, и на мою щеку попадают капельки его слюны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Отпустите меня, пожалуйста, — шепчу я. Трясусь вся — от холода, и от ужаса. — Я никому не расскажу, честно! Просто войду в эту дверь, и продолжу работать, и никто не узнает… я вас не видела — вы меня тоже, честно. Даже пол слова не скажу, только отпустите по…

— Заткнись! — мужчина сжимает мои щеки, и из глаз текут слезы. Встряхивает, низко, рокочуще смеется, и прижимается ко мне еще сильнее. И я понимаю, что не отпустит.

— Помогите! — ору я во весь голос, и пинаю дверь ногой. Боль отдает в колено, но мне плевать. Лишь бы услышали, лишь бы помогли! — На помощь!

— Крикливая шлюшка, — монстр бьет меня по лицу, и я ударяюсь головой об дверь. — Сказал же, чтобы не вякала, давалка!

В ушах гудит, звенит, и я вдруг понимаю, что никто не услышит. В кафе орет музыка, из прохожих — никого, да и кто попрется в темный проулок на просьбы о помощи? Жить всем хочется…

Но и смириться я не могу, хоть и говорят, что, когда бесполезно сопротивляться — стоит потерпеть, и не злить мучителя. Но… не могу! Стараюсь дотянуться до лица насильника, чтобы расцарапать его, глаза выцарапать, но он заламывает мои руки, и в правом плече щелкает. Будто замок закрылся.

— Какие шортики, — бормочет урод, и тянет за пояс. Стягивает, но я пинаюсь, стараюсь оттолкнуть. Плачу в голос, зову.

Хоть кто-нибудь… помогите мне!

А мои удары для чудовища — ничто, будто и не чувствует.

— Рот закрой, шалава, — снова бьет меня по лицу насильник, но я продолжаю кричать. И плакать. Кажется, кровавыми слезами. Монстр выругался, и ударил меня еще раз. В грудь.

Крик замирает в горле, и я задыхаюсь. Хватаю холодный воздух ртом, но вдохнуть не получается, словно я — рыба, выброшенная на берег погибшего моря. Сползаю на грязный снег, и на меня наваливается чудовище. Набрасывается, задирает топ, раздирает кожу.

И я забываю, как дышать. И как жить.

… — Ах ты падаль…сдохнешь… получай, мразь! — словно сквозь густой, непробиваемый туман доносятся до меня мужские выкрики. Глухие звуки борьбы и лязг металла, и снова выкрики.

А мне лишь холодно лежать на снегу. Чудовище больше не лежит на моем теле, чудовище бьется с кем-то неподалеку — с таким-же чудовищем, или с рыцарем?

Не важно. Главное, я хоть немного могу вдохнуть стылый, но такой сладкий воздух.

Он успел?

Упираюсь руками в грязный снег, но рук не чувствую. Их пронзают тонкие иглы боли. С трудом опираюсь на них, и сажусь: шорты разорваны, словно их кромсали, но еще каким-то чудом держатся на мне.

Не успел, значит. Времени не хватило, а мне показалось, что вечность прошла. Жестокая вечность. Даже смирилась в какой-то момент. Подумала, пусть делает, что хочет, лишь бы поскорее оставил меня одну — жить, или замерзать в снегу.

— Марина, — меня укутывают в мое-же пальто, и я еле задавливаю желание закричать. Завизжать, стряхнуть с себя чужие руки. — Не нужно было выходить на улицу одной. Ночью! Нужно было сказать, я бы постоял рядом… мне теперь голову открутит!

Мужчина — Антон, кажется — приподнимает меня с земли, хочет на руки поднять, но… я сама. Не так уж сильно я и пострадала, идти могу. Или мне только кажется, что я почти цела? Мой спаситель бурчит себе под нос, что ему теперь отвечать перед Андреем.

— Спасибо, — хрипло выдавливаю я, и не узнаю свой голос. Так орала, что теперь горло болит, царапает изнутри, трет наждачной бумагой. — Я скажу Андрею, что это моя вина, ведь так и есть. Подышать вышла. А… где он?

— Убежал. Я бы догнал, но…

Но меня-клушу бросать побоялся.

— Едем в полицию, — попросила я. — Я, правда, не видела его лица, но вдруг найдут. Вон машина стоит, видеорегистратор…

— Сами найдем, садитесь в машину.

Устраиваюсь на заднем сидении, пачкаю бежевую обивку грязью, которая налипла на пальто. И, наконец-то, вижу все: на голых до середины бедер ногах начинают наливаться синяки, на запястья вообще глядеть страшно. Ногти обломаны, в болячках, но я жива и относительно цела. И это главное!

— Андрей… — заговариваю я, но Антон меня перебивает.

— Я написал ему. Он едет домой, по делам уезжал.

Хорошо! Поскорее бы увидеть его!

Прошу Антона оставить меня в одиночестве, клянусь, что не сделаю с собой ничего, и он хмуро кивает. Видит, что я почти в себе уже. Захожу в квартиру, стягиваю с себя униформу и белье, и с отвращением отталкиваю от себя ногой. Затем, превозмогая себя, упаковываю пальто с грязной одеждой в пакет, и отправляю в мусор. Сверху кидаю свои серебряные серьги, и пытаюсь снять кольцо. Яростно дергаю и, наконец, выбрасываю и его.

Чтобы ничего не осталось на память!

Ну где же Андрей?

Нет, хорошо, что нет его. Смыть с себя всю эту грязь! Смыть, и поскорее! Встаю под душ, и теплый поток воды обжигает меня. Возвращает чувствительность замерзшему телу. Делаю воду горячее, и еще горячее, и еще… в кабине уже ничего не видно из-за клубов пара, и я сажусь на пол, не в силах даже гелем воспользоваться.

— С ума сошла! — дверь кабины открывается, и я смутно вижу Андрея.

Заходит в кабину в одежде, шипит от обжигающей воды, выключает ее. Садится рядом со мной на мокрый пол, обнимает, но я лишь знаю, что Андрей сжимает меня. Не чувствую… снова.

— Я в порядке, — говорю я, и слезы снова начинают течь по лицу. — Почти…

— Я его убью! — глухо выдавливает из себя Андрей. — Маленькая моя, обопрись на меня, давай я отнесу тебя…

— Нет! — яростно отвечаю я. — Мне нужно отмыться!

Андрей быстро стягивает с себя одежду, и швыряет ее к раковине. Включает воду, регулирует… холодно.

— Она еле теплая!

— Она нормальная! Это тебе после кипятка кажется, — отвечает мужчина, и начинает мыть меня. Прикасается осторожно, без намека на эротизм.

Меня так мама в детстве мыла — я помню.

— Не ругай Антона, — начинаю я говорить о «самом важном». — Он не виноват. Я вышла на пару минут на улицу, и…

Рассказываю Андрею все, что помню. Он молчит, сидит у моих ног, водит мягкой мочалкой. Мне почему-то ни капельки не стыдно представать перед Андреем в таком виде — избитой, в синяках. Уголок губы побаливает, как и левая щека.

— Я его найду, Марина! Обещаю! И убью!

А я решаю не спорить.

Пусть. Лучше бы в тюрьму, конечно, хотя… нет!

— Сейчас врач приедет, — говорит Андрей, вынося меня из душа. — Осмотрит, и в больницу съездим.

Я пугаюсь, как маленькая. Совсем в неврастеничку превратилась в последнее время, а ведь научилась не бояться, но сейчас я не могу себя контролировать. Я словно обнаженный нерв, словно рана, к которой то лед прикладывают, то огонь.

— Нет, я не хочу в больницу! Андрей, у меня лишь пара ссадин!

— Не пара. Вдруг сотрясение… не капризничай! — Андрей прижимается губами к моему виску.

— Я не капризничаю! — спорю я. — Андрей, знаю, что ты не поверишь, я ведь не врач… но нет у меня никакого сотрясения! Я легким испугом отделалась, а раны заживут, как и синяки. Поверь, я разбираюсь во всех оттенках боли, и не нужно больниц. Но врач, конечно, пусть меня осмотрит, и ты убедишься, что я права.

Смотрит с сомнением. Как обычно не доверяет моим суждениям… можно понять.

— Если скажет, что нужно в больницу — едем, — решает Андрей. — И почему ты так уверена в том, что это не понадобится?

Устраиваюсь на коленях мужчины, всеми легкими вдыхаю его родной запах, и прикрываю глаза.

Я дома.

Я в безопасности.

— Ненавижу больницы, — начинаю я рассказ. — И вспоминать об этом не люблю. Помнишь, ты спрашивал про мой шрам? Он еле заметен, почти прошел уже, но ты заметил. Мне почку пересаживали в детстве, и на больницы я насмотрелась. Операции, наркоз, слабость, боль, диализ, снова операция… не хочу я туда опять!

— Ты болела?

Андрей поглаживает меня, просунув руку под халат. Словно норовистую лошадь успокаивает, приручает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Меня машина сбила. Сволочь пьяная за рулем сидела — почти двенадцать лет прошло, — морщусь я. — Сбил меня, и уехал. Потому и пьяных ненавижу! Почка отказала, одна — полностью, вторая работает, но плохо. До сих пор со мной. Вот по больницам и моталась, но смогли пересадку сделать. За границей, правда. У меня группа крови редкая — четвертая отрицательная, да и не так у нас трансплантология развита.

— Я и не знал, — Андрей еще сильнее прижимает меня к себе. Но не больно. Обычно он гораздо меньше силу контролирует, и приходится ему напоминать, чтобы помягче был. — Так у тебя и сейчас одна почка плохо работает? И нужна пересадка?

— Нет, — фыркаю я, оборачиваюсь, и целую Андрея. — Она слабее той, которую пересадили, но жить буду! Если меня снова машина не собьет.

— Найти бы этого… эту тварь, и тоже переехать, — Андрей напрягается, и сжимает кулаки за моей спиной. Чувствую это по напрягшимся мускулам, по натянутым жилам, и мне приятна его злость. В кои-то веки. — Как вообще можно сбить ребенка, и уехать?

— Вот и я не знаю — как, — вздыхаю я.

До сих пор не знаю.