Глава 30

 Вот что за дурная привычка спорить. Выйдя из кареты, я и двух шагов не успела сделать по лестнице, а уже не согласна. И в этот раз с судьбой. С проклятьем, с ведьмой, с прогнозом погоды, с тем, что король женился не по любви.

Неправда, любил он Катьку, не надо «ля-ля». Или ему так казалось. Хотя… если совсем уж придираться, то венчали его всё же со мной, а не с Катькой и точно не по любви. Вот вечно эти ведьмы наведут тень на плетень, а оно может и выеденного яйца не стоит то проклятье. «Одно радует, — застываю я, так и не сделав третий шаг. — Раз наследнику обещано могущество, значит, как минимум он будет. А значит, надежда, что король будет жить, пока наследника не заделает — есть».

Никто тут и не думает сдаваться. И рожать наследников от Фогетта. Худая корова ещё не газель. А какой-то там родственничек — ещё не король. Тем более, что Мармеладик по рождению Фогетт, а не Рекс. Седьмая вода на киселе, в общем. Вычёркиваем.

— Генерал, — окликаю я Актеона, когда наши пути почти расходятся. Зря, добравшись вершины лестницы, он облегчённо вздохнул. Если он вздохнул. От меня так просто не отделаться. — Он знает, да? Что Катарина любила Фогетта?

— Есть очень много вещей, которые Он знает, Ваша Милость, — разворачивается генерал и начинает спускаться, безошибочно понимая, что мне ещё что-то нужно, — но которыми никогда и ни с кем не делится.

— Например, то, что жить ему осталось не больше года?

«Что?» — написано у Барта на лице.

— Отравленная рана в боку, которая его убивает.

— Нет, — качает он головой, словно я говорю глупости. — То есть, да, есть у него незаживающая рана, она постоянно вскрывается, и Шако борется с воспалением, но с такими ранениями живут годами. Если она показалась вам неизлечимой...

— Барт! Ты думаешь, мне просто так захотелось прогуляться по Мёртвому лесу до ведьмы? И уж поверь, я не из вредности решила сунуть туда свой любопытный нос. Георгу нужна её помощь. Если она, конечно, может помочь.

— Вы о чём, миледи?

— Барт, он умирает. Ему осталось жить не больше года.

— Нет. Я бы знал, — машет он головой так растерянно, что я охотно верю: сейчас весь мир рассыплется у него перед глазами на кусочки, когда он поймёт, что это правда.

— Это знаю я. Мне подсунули какую-то чумную сон-траву, а Его Величество выпил её по ошибке.

— Сон-траву?!

— Да, какую-то вашу местную «сыворотку правды». И я видела в его воспоминаниях вас с ним на охоте. В первый день женитьбы. Он не стал стрелять в лося. Ты расспрашивал его, почему он хмур, но так и не получил ответа. Это не простая рана, Барт. Отравленная. Какая-то знахарка сказала, что жить ему осталось не больше года.

— Чёрт!

— Орт, — поправляю я, когда потрясённый до глубины души Барт садится прямо в лужу на ступеньке.

— Орт, чёрт, какая разница, — в прострации качает он головой, ещё не смирившись с правдой. — И он не хотел, чтобы я знал? Чтобы излишне его опекал?

— Чтобы кто-то заподозрил его в слабости, — снова поправляю я. — Не подняли голову его враги. Не начали предавать друзья. Родственники заранее не стали драться за наследство. Именно так это обычно и происходит, Барт.

— А Шако? — в надежде поднимает он глаза.

— Он догадывается, — убиваю я его надежду. — Это Шако сказал мне про ведьму. И ещё он понятия не имеет, что в том бутыльке была сон-трава.

— Он не верит ни в какую магию, только в науку, — рассеянно качает головой генерал, снова взглядом ища у меня поддержки. — Но ведь что-то можно сделать?

— Я не знаю, Барт, — развожу я руками. — Может, именно поэтому я здесь. Но я здесь всего три дня. Чужая. Иномирянка. У меня нет инструкций. Мне никто ничего не пояснял. Никто ничего и не рассказывает. Но я должна поговорить с этой ведьмой, какой бы страшной она не была.

— Хорошо, — уверенно поднимается он. — Я попробую это устроить. И разберусь, кто мог подбросить вам это снадобье.

— Мне кажется, этот кто-то очень хотел узнать, что именно произошло, когда вы схватили Катарину и что случилось на эшафоте.

Он понимающе кивает. Очень уверенно кивает.

— Я разберусь с этим, миледи.

— Спасибо, Барт!

— Миледи? — всё же не уходит он, видя, что я снова мнусь. — Что-то ещё?

— Верните Зенона в мои телохранители с кухни.

— Простите, — голова его раскачивается с такой амплитудой, что верю: против приказа Его Непреклонности, как я и думала, он не попрёт. А этот приказ он получил.

Ну и ладно. Не всё сразу. Хотя столько ещё вопросов крутится у меня в голове, но я сказала самое главное. А с остальным… в конце концов у меня есть ещё минимум две недели, когда никто не будет держать меня на коротком поводке у ноги. И Величеству, конечно, ох как не понравится моя инициатива… Но я же теперь точно знаю, чем смягчить его гнев?

— Марго мне! — на ходу отдаю я приказ Фелисии. — Обед тоже в комнату, — но потом возвращаюсь. — А доктор ничего не велел мне передать?

— Да, Ваша Милость, я сейчас принесу, — убегает старшая камеристка и возвращается с ларчиком, запечатанным сургучной печатью с буквой «Ш».

Я срываю печать, оставшись в комнате одна.

Три флакона из стекла разного цвета. Три! Я расставляю их на столе. И по запаху догадаться от какого снадобья у меня вырастут рога, от какого копыта, а от какого хвост — явно непосильная задача. Хотя вот это, в пузырьке из аптечного оранжевого стекла, пахнущее грязной ладошкой Карла и грибами, кажется мне знакомым.

— Вот же лысые ёжики, кошки-матрёшки, — ругаюсь я, сверяясь с приложенной инструкцией. — Чистая сон-трава, чистая сон трава! — передразниваю фея. — Насморк бы тебе вылечить, Карлуша, — растираю на пальце каплю «чудо-антибеременина».

Светится, зараза! Ещё как светится! Не ядовито-жёлто-зелёным, а чисто жёлтеньким. Если смешать с сон-травой, то и не заметишь. В общем, Гошке беременность точно не грозит после такой дозы. А вот Катьке подсунули сразу и «сыворотку правды» и «защиту от наследников» в одном флаконе. А лекарь-атеист, не верящий ни в магию, ни в Ога, ни в Орта, растирая эти корешочки, чтобы любовницы Его Неутомимости не беременели, и не подозревает, что тут магия на магии и магией погоняет.

«До чего ж вы мне все дороги!» — отставляю я ларец, освобождая место для обеда. И долго и тщательно мою руки, чтобы избавиться от запахов шампиньонов и сырости, что, казалось, намертво въелись в руку.

Вот узнаю кто мне это подсунул, лично изрублю в капусту, хоть даже махать придётся крошечной фейской шпажкой.

Но война войной, а обед по расписанию. После еды я всегда добрее. Глядишь и в морковку изрублю, или в брюкву. И во время моих высокоинтеллектуальных размышлений о том какие ещё я знаю корнеплоды и врывается Маргарита.

Врывается, когда я уже выпила бокальчик вина, оставшегося после визита Его Королевской Нежданности, закусила с чувством какой-то котлеткой и подобрела настолько, что задумалась даже о способах нарезки.

«Редька пластами, редька с хвостами, редька тёртая».

А Марго именно врывается, без стука, но так поспешно захлопывает за собой дверь, словно за ней гнался, как минимум, рой саблезубых пчёл.

Щёки пунцовые. Грудь из выреза вздымается как перестоявшее тесто. Прижав к ней руки, чтобы, видимо, эта опара не сбежала, она упирается затылком в дверь. А в руках у неё такие же взлохмаченные ромашки.

Зуб даю, сорванные на той же клумбе, где пасся, как молодой телок, и мой несостоявшийся ухажёр. Даже даю второй зуб, что Барт за ним это и подсмотрел. Романтики, блин. Ботаники.

— И чего дрожишь, как трепетная лань? — А ведь бокальчик назад, я бы сказала «как испуганная корова». Но после перенесённых волнений человеколюбие во мне уже движется к критической отметке, а потому я машу ей призывно рукой: — Иди налью!

— Я думала у меня сердце из груди выпрыгнет, — аккуратно складывает она на краешек стола свой общипанный букет и плюхается на стул.

— С почином! — подаю ей бокал. Надеюсь, хоть генерал там не в обмороке? И глядя, как она лакает винище, словно добиралась до меня сорок дней по пустыне, только усмехаюсь. — Понравилось?

Она осматривается, словно не находя подходящего ответа. И всему-то их надо учить! Хорошему, плохому.

— Пипец как? — подсказываю я.

— Пипец!

— А бровями? Бровями вот так делал? — приподнимаю и опускаю я свои. — А в ухо дышал?

— Какое ухо! — заглянув в пустой бокал, протягивает его снова. — Сунул мне свои ромашки и дёру. Но, пипе-е-ец, — плохому учится она как-то слишком быстро, — как же он на меня смотрел! Меня… — и снова подходящее слово не идёт ей на ум, когда она демонстрирует трясущиеся руки.

— Колбасит, блин?

— Меня, блин, колотит как в маслобойке.

«Ну-у, на троечку», — соглашаюсь я с местным наречием.

— Держись, казак, атаманом будешь! — наливаю ей вина.

— Как странно, что о том мире ты так много всего помнишь, а об этом ничего, — ставит она на стол пустой бокал. И выдаёт это невинно, без подвоха, без намёков, но…

Упс! Кажется, я палюсь.

— Ага, я ещё зиму помню. Зима! Зима! Страшная зима! — кошу под дурочку, то есть под Катьку, изображая чудище.

Рассмеявшись, Марго просто отмахивается. И к счастью, её единственная извилина сейчас занята подаренными Бартом ромашками.

— Ты давай закусывай, — пододвигаю я ей тарелку, — да будем разбирать подарки. Ты разбирать, а я записывать всё, что известно тебе о дарителе. Идёт?

— Конечно, — она подскакивает, словно я отдала приказ, засовывая на ходу в рот кусок котлеты. Вся кипящая жаждой деятельности. Вдохновлённая. Окрылённая.

Эх, где мои двадцать пять! Где мои ощипанные ромашки!

— Сядь ты! Это потом, — переставляю я на край стола тарелки, и вручаю ей оранжевый флакон. — Сейчас нюхай вот это!

Святая простота помахивает над открытой крышечкой рукой, словно я предложила ей духи, потом подносит к носу и морщится, недоумевая.

— Есть у тебя что-то, что пахнет так же? Может, раз в месяц, — сверяюсь я с инструкцией по применению, — тебе дают что-то напоминающее это по запаху? Какой-нибудь грибной отвар? Ты вообще грибы любишь?

— Нет, но в Белом доме нам готовили грибы. Особенно в постные дни.

— И все их ели?

— Хочешь, не хочешь, когда только их готовят три дня подряд… — она останавливается, словно что-то вспоминает.

— Кто-то грибочки кушать не хотел?

— Нет, таких не было, но я… — она виновато пожимает плечами, — я люблю трюфеля. И Его Величество…

Не экономил на своей наложнице? Ты подумай, какой щедрый!

— И когда у нас по графику в меню трюфеля?

Она кидается к моим бумагам, чтобы найти среди них составленное меню.

— Скажи, Марго, а у вас в Белом доме красные дни календаря у всех рабынь любви случайно не в одно и то же время шли?

— Почти. Да, — всё ещё перебирает она бумаги. — Особенно у тех, кто там уже долго. А ты откуда знаешь? — удивляется она.

— Синдром французского борделя, — пожимаю я плечами. Чего я только не знаю! И главное, хрен его знает, откуда. — Некий псевдонаучный факт, когда у совместно живущих самок со временем синхронизируются месячные.

«Но в их случае — научный, потому что всех жриц любви явно одновременно кормят «противозачаточными грибочками», — убираю я обратно свои пузырьки. Один от головной боли, второй — от похмелья, ну и «антибеременин».

И пока ищу глазами место, куда же спрятать мою волшебную шкатулку с лекарствами, Марго всё же находит в меню трюфеля.

— Вот, — тычет она пальцем. — Трюфельный соус.

— Вычеркни. И с этого дня не вздумай есть ничего, что хоть отдалённо тебе напомнит такой запах. Это приказ. Ты поняла?

— Да, Ваша Милость, — испуганно приседает она, верно оценив мой властный, включённый в режим «злая свекровь» тон.

— И найди-ка мне подарки, что прислали Его Величеству поставщики грибов.

Понятия не имею есть ли такие. Но пока я буду засовывать пузырьки в тайник под сколотой плиткой в ванной, мне надо чем-то занять Маргошку.

Заодно достаю из тайничка карандаш и блокнот, в который и собираюсь вносить всю полезную информацию, любезно наколдованные феем.

И сам Карло, словно почувствовав, что про него вспомнили, тоже волшебным образом нарисовывается, едва я выхожу.

Первым делом засовывает нос в остывающую еду. А наевшись, устраивается на своём любимом месте на подоконнике. И принимается ковырять в зубах острым кончиком своей шпажки и дополнять Марго не менее колкими замечаниями.

— Так что там с грибами? — отвлечённая мелким зелёным змеем, наконец, открываю я блокнот на пустой странице.

— Я думаю, грибы ко двору Его Величества привозят с той стороны Говорящего моста, — виновато пожимает Марго плечами.

— То есть травники?

— Я же говорил, — убрав шпажку, фей продолжает ковырять в зубах ногтем, — Грибы, орехи, сыр, молоко, снадобья — всем этим торгуют травники.

— Нет у меня склероза, Карлито. Помню я всё, что ты говорил. Только давай конкретно о грибах. Кто-то ещё может развозить их по борделям?

— У нас — только травники, — заявляет он безапелляционно. Но кажется, я уже слышала этот тон, когда он говорил «только сон-трава». — И бордель в столице всего один.

«Выяснить!» — рисую для себя пометку.

— Можешь узнать, когда в Белом доме следующая «грибная неделя»?

— Конечно, — кивает Маргарита, и я делаю ещё одну пометку рядом: «Исполнитель: Марго».

— Тогда и откуда они получают грибы уточни. А теперь давай к подаркам, — показываю я рукой.

И я конечно, подозревала, что это будет нелегко — разбор подарков, но что та-а-ак долго… Я уже и подушку под костлявую Катькину задницу подкладывала. И запасы вина ещё одним дежурным графинчиком пополняла, и свечи зажигала, когда буквы от недосыпа и усталости стали расплываться у меня перед глазами. А ещё раз десять бегала в туалет, прежде чем, наконец, вписала в свой блокнот последнюю фамилию.

«Тюсси».

— М-м-м, какое бельё! — трётся Марго щекой о ткань, подаренную графской четой. — Это мягчайшее волокно из особого сорта конопли. Очень дорогой. Каждый комплект неповторим, ткётся вручную и расписывается на заказ.

Как у неё ещё силы остались радоваться таким вещам? Явно волшебная сила ромашек. Я же как отжатая половая тряпка.

— Вижу, не поскупились эти Тюсси, — ставлю я жирный плюс в блокноте.

— Его Величество даровал сто золотых из казны на восстановление их замка, когда тот на половину сгорел.

— Ясно, — ставлю я ещё один жирный плюс. Значит, они королю обязаны. Если что, нелишне будет напомнить, что это по его доброте душевной живут они сейчас в обновлённом замке, а не в курятнике.

— Они главные поставщики льда во всём королевстве, — поясняет Карло, хмуро глядя на затянутое тучами небо. Парень тоже устал. Но скорее от нашего трёпа. — Но они не просили Его Величество помогать.

— А где у нас добывают лёд? — делаю я упор на слово «нас», типа я местная, хоть ничего и не помню.

— Высоко в горах, в пещерах, — высовывает Карл руку в окно под дождь.

— Их хранилище подожгли, а Георг пошёл им на встречу, — кажется, первый раз называет Марго короля по имени.

— Он откупился, чтобы не устраивать расследование, потому что в этом был замешан Фогетт, — кривится Карл, вытирая мокрую руку о рубашку и явно давая понять, что тупой женщине не понять такие тонкости.

Мне не нравится его пренебрежение к Маргарите. Но пусть, хоть он её дрессирует, раз я решила лояльничать. А ещё он явно что-то знает о Тюсси и Фогетте. И раз это знает он, должна знать и я. Причём немедленно.

— Слышь, Марго, раз уж мы закончили. Давай зови Фелисию, пусть уносят эти коробки. А ты проследи там за ними!

И когда моё приказание выполняют, и мы с зелёненьким остаёмся одни, подзываю его пальцем сесть рядом с собой на стол.

— Колись, что там у Фогетта с этими Тюсси за тёрки? Подозреваю, в Стране Вечного Лета это выгодный бизнес — лёд?

— Владения Фогетта с той стороны Ледяных гор, — приземляется Карл рядом с корзиной с фруктами, которую не забрали. И до того, как получает по руке, успевает закинуть в рот виноградину. — Ай!

— Ты уверен, что виноград мытый?

— Не-а, — косясь на меня, тянется он снова.

— Обосрёшься. Но дело твоё, — отмахиваюсь я. — Так и что Фогетт? Тоже приторговывает льдом?

— Угу, — мычит Карл, жуя.

— И тоже хочет стать единственным на этом рынке?

Он снова кивает, а потом удивлённо округляет глаза.

— Почему тоже?

— Папаша Лемье хочет один торговать своими сырами и козьими шкурами. А вообще, знаешь, как-то странно у вас тут всё устроено. Как-то неправильно. Аристократия должна быть отдельно, всякие торговцы и промышленники отдельно. Понимаешь? Котлеты отдельно, мухи отдельно. У вас вообще есть потомственные аристократы?

Он показывает один палец, а потом тычет им в меня.

— Король? — догадываюсь я и получаю кивок. — У него казна, налоги, земли и доходы всего королевства? А остальные сами зарабатывают? — накрываю я рукой виноград, потому что он мои вопросы явно игнорирует.

— Я не знаю, Дарья Андреевна. Я совершенно в этом не разбираюсь, — жалобно кривится он.

— Так же, как и я, — вздыхаю, но даже несмотря на его просящий взгляд не убираю руку. — Но откуда ты знаешь про разборки Фогетта и Тюсси?

— Катарина у них в хранилище держала то, о чём вы спрашивали, — даёт он понять, что больше не скажет ни слова пока не получит сладенького.

— И это? — сама протягиваю я ему виноградину, но отдёргиваю руку, когда он наклоняется.

— Крокусы.

— Молодец! — жду, когда, как послушная зверушка, он съест лакомство прямо из руки. Правильно оценив мой вопрошающий взгляд, он добавляет сам:

— Она накопала луковиц, потом хранила их на льду, а потом они зацвели.

— И сколько времени на это ушло?

— Три или четыре месяца, — пожимает он плечами.

В общем, сдаётся мне, надо и мне на всякий случай готовить пути к отступлению. За три или четыре месяца много чего может случиться, и подстраховаться не лишне.

— И где можно накопать этих луковиц? Вот только не говори мне, что в Мёрт…

— В Мёртвом лесу, — опережает он меня.

— Блин! Да вы издеваетесь что ли!

Но рассказать Карло как я их всех люблю и уважаю, не успеваю. Фелисия выманивает меня в коридор и шёпотом сообщает, что ко мне Феодора Фогетт. И она просит принять её наедине.

— Слышь, Карло, ну-ка метни-ка своё натренированное тело до своей комнаты, —широким жестом приглашаю я Карло исчезнуть.

— Дарья Андреевна, можно я вообще ненадолго свалю? — так же тихо шепчет он. — К своим. По делу.

— Только чтобы никто не заметил. И к утру был тут как штык, — показываю на несуществующие часы на запястье.

— Хорошо, мамочка, — хмыкает он и тут же срывается с места.

А я запираю за ним окно. Задёргиваю шторы. Зажигаю все имеющиеся в комнате свечи и сажусь ждать… несостоявшуюся свекровь.