Глава 31

Не знаю, чего я ждала от матери Дамиана Фогетта.

Но высокая, худая, строгая как учительница и одетая во всё чёрное Феодора Фогетт производит впечатление женщины решительной, деловой и благородной.

И пока я произвожу впечатление горшка с петунией, в ней всё источает аристократизм, достоинство и врождённый вкус: от поблёскивающего в смоляных волосах украшения с антрацитовыми камнями до атласных перчаток, и от покрытого каплями дождя дорожного плаща, который она повесила на спинку предложенного стула, до тончайших кружев на оборке её платья цвета безлунной ночи.

— Можете звать меня просто Дора, — присаживается она. И несмотря на то, что не употребляет титулов, не кажется высокомерной, скорее встревоженной. — Как мне позволите обращаться к вам?

«Горшок с петунией. После дождя», — мысленно представляюсь я, прямо физически ощущая, какая против неё я вся розовенькая, растрёпанная, дворняжка.

— А как вам будет удобнее? — произношу вслух, безошибочно улавливая её посыл не превращать беседу в фарс. И хотя ничего так не жажду, как услышать очередные тайны их Мадридского двора, чтобы уже впасть в пьянство, масонство, депрессию или начать проповедовать вегетативное размножение, ещё чего-то осторожничаю.

— Я бы предпочла ваше родное имя. Несмотря на то, что вижу перед собой Катарину Лемье, я знаю, что вы — не она.

В ней спокойствие влиятельного человека, который знает, что говорит. А что во мне? Сытная котлетка, много вина и ещё больше упрямства вынудить её первую на откровенность. В общем, сидеть я могу тут долго. И котлетка побеждает.

— Хорошо, — легко соглашается она с моим молчанием. — Понимаю ваше недоверие. Охотно объяснюсь. Мы с Элизабет Лемье дружим с детства, — заявляет она без обиняков. — Лиза сразу поняла, что вы не её дочь. И Георг подтвердил её догадку.

Даже так? А я, значит, как всегда, в счастливом неведении. И ведь ни словом, ни намёком, гад. Я тут прикидываюсь пленным партизаном, а они там уже все карты на стол.

— И как же меня представил Георг? — «Пятый. Ни разу не Болтливый».

— Дарья, — и ни грамма пренебрежения или непочтительности в её хорошо поставленном голосе. — Простите, если я повторила неправильно, мне всё же известно ваше имя с чужих слов.

Но отдать ему должное, что бы он там не наговорил, а он таки сумел представить меня так, чтобы вызывать как минимум, сочувствие. Как максимум, даже уважение.

Или это заслуга Феодоры Фогетт, что воспринимает меня достойно, безупречно, как равную?

«Ладно, исправлю минусик на плюсик, хоть и не заслужил», — невольно выпрямляю спину я.

— Можно просто Даша, — чего уж, колюсь.

Раз он доверился её подруге, наверно, могу доверять его тётке и я. И честно говоря, впечатление она действительно производит хорошее. Ни фальши в ней, ни превосходства. Что-то правильное, истинное, глубокое, искреннее.

— Очень приятно, Даша, — протягивает она руку, которую я пожимаю. — Спасибо, что пригласили. Я признаться, и сама искала повод прийти, но не думала, что он окажется столь печальным.

— Что же вас так расстроило? — проникаюсь я всё больше.

— Дамиан, конечно, — сокрушённо покачивая головой, начинает она стягивать с пальцев узкие перчатки. — Этот его поступок. Эти обвинения Георгу в лицо. Эти слова в адрес Катарины. Мне кажется, он и сам не ведал, что творит. Был в ужасе, в панике, в отчаянии. Он такой впечатлительный, — вздыхает она как мать неидеального ребёнка, которая прекрасно знает все его слабые стороны. — Ведь он считал, что она не просто сбежала. Сбежала в другой мир. Что никогда не вернётся. Оплакал, простился, простил. И вдруг… её венчают с Георгом, — сжимает она переносицу. — Простите великодушно, я так расстроена.

— Может вина? — встаю я. На её кивок наполняю бокал и протягиваю, возвращаясь на место.

— Спасибо! — она делает уверенный глоток. — Я понимаю, что у вас нет ни единого повода мне доверять.

— Как и у вас мне, но всё же вы пришли, — расшаркиваюсь я. Раз уж посчитали меня благородной дамой, так я умею, если что, честь короля не посрамлю.

— И очень надеюсь, что мой рассказ убедит вас, что я вам не враг, — делает она ещё глоток.

— Тогда я вас слушаю, — грациозно складываю на коленях руки.

— Дело в том, что про вас я узнала не от Лизы, а немного раньше, от самой Катарины. Можно сказать, что я видела Катарину последней. Когда после венчания её привезли во дворец, бедняжка, была настолько подавлена, что Фелисия без конца давала ей нюхательные соли, чтобы она не упала в обморок. Но переживала она не за себя, а за своего друга Карло, за вас, за свою семью. Вас ждал позорный столб, её родных — несмываемое бесчестие, и Карло — неминуемое наказание.

— Позвольте, но как? — Вот, уже полезли эти «позвольте» вместо «ни хрена себе». Правда, в присутствии Доры Фогетт матерные слова мне даже и на ум не идут. — Как она снова оказалась в своём теле? Она не говорила, как это произошло?

— Простите, Даша, нет. Она сокрушалась только о том, что не может наложить на себя руки, ведь иначе и вы, и Карл погибнете, а этого она допустить никак не могла. И её ждала первая брачная ночь, последствия которой могли оказаться губительны для вас всех.

— Последствия? — всё же кошу я слегка под дурочку.

— Прости меня, Святой Ог! — крестится она знакомым ромбом, обращаясь к потолку. — Я знаю, что он мой сын. И не имел права этого делать. Но прости их, ибо это был грех во имя любви. Простите Дарья, и вы, — опускает она взгляд на меня, перестав молиться, — но, по её словам, они с Дамианом уже были близки как мужчина и женщина.

— Она сама вам об этом сказала? — лезут на лоб мои глаза, правда, совсем не изящно. Но тут такая мизансцена, что не до реверансов.

Катька, похоже, правда была в шоке, раз призналась. В ужасе. В панике. В отчаянии. Особенно, когда пришла в себя и поняла, что голову ей всё же не отрубили. И в спальне её ждёт и без того разгневанный король. Или тоже знала, что этой женщине можно доверять?

— Да, во время омовения, — гордо вскидывает Феодора подбородок и в её взгляде вдруг появляется столько отваги. — И я приняла решение помочь.

— Помочь? Но как?! — ничего не понимаю я.

— Фелисия принесла с бойни свиной крови. Но клянусь, если бы простынь не была испачкана, я бы не дрогнувшей рукой полоснула свою ладонь, а не просто плеснула из этой бутылки.

— Но ведь простынь была испачкана?

— Слава богам, да! Мой подлог не потребовался. Но будь это не так, я всё равно расписалась бы в любой бумаге, а не только в этой заляпанной кляксами книге старика летописца, и подтвердила бы, что Катарина была невинна.

— Но почему? — степень прогрессии моего удивления явно стремится сейчас к бесконечности.

— Потому что я тоже мать, как и Элизабет. И тоже женщина, — вновь упрямо вздёргивает она породистый чистокровный королевский нос. — И ни за что не позволила бы её дочери стоять у позорного столба, быть оплёванной и истерзанной за свою любовь.

Определённо, это не воспитывается. С этим рождаются. С отвагой, мужеством и доблестью в голубой крови. И определённо они с Георгом одной крови.

— Жаль только, что тогда я не поверила во все эти перемещения душ, — продолжает Феодора. — Катарина всегда была словно не от этого мира. И мне показалось это её очередной фантазией, способом убежать от реальности. И потому я не узнала большего.

— Понимаю, вам определённо было не до этого. Значит, они любили друг друга? Дамиан и Катарина?

— И должны были пожениться, — делает она ещё глоток вина. — Не поймите меня неправильно, я никого не оправдываю. Но никого и не обвиняю. Георга за то, что он не отступил. Дамиана за то, что отступил. И Катарину, которая всегда поступала по-своему. В этой истории нет правых и виноватых. Но что бы ни было, Георг, а не Дамиан, стал её мужем и её первым мужчиной. И точка.

С последними словами она допивает вино до дна и встаёт.

— Простите и вы меня, Дора, — поднимаю я упавшие с её колен перчатки, — только ваш сын, похоже, с этим не согласен. Он заверил меня, что больше не отступит. И мне показалось, он настроен серьёзно.

Забираю бокал, вкладываю в её застывшую руку перчатки.

— Святой Ог! — шепчет она. — После её венчания, на эшафоте, Дамиан искал с Катариной встречи, но, конечно, его и близко не пустили ко дворцу. И тогда он нашёл её на празднике. Вы слышали: наговорил лишнего, ужасного, непростительного. А потом не спал всю ночь. Метался по комнате, как раненый зверь, — она совсем не изящно плюхается обратно на стул. — Но я была уверена, что с утра он поехал извиниться за свой проступок и не больше. Осознал, настолько был неправ, жесток, эгоистичен. Попросил у вас прощения.

— Увы, Дора, нет. Я понятия не имею что он задумал, но отчаяние, похоже, толкает его на самые безрассудные поступки.

— Боги! Он сошёл с ума! Он определённо сошёл с ума, — снова поднимается она и начинает поспешно натягивать плащ, засунув в карман перчатки. — Я немедленно попробую его отговорить. Но если он уже был у отца Томаса. Если всё ему рассказал, — звучат её слова так, словно она совсем забыла, что я ещё здесь.

— Дора? Что происходит?

— Простите, Даша, сейчас мне срочно идти, но обещаю держать вас в курсе.

— О чём? Думаете, будет суд? У него есть доказательства?

— Я обязательно это выясню. Он точно сошёл с ума. Точно, — она так и выходит, качая головой.

А я так и остаюсь стоять в непонятках и с новыми вопросами.

Ну почему кому-то всегда всё сходит с рук, а мне никогда?

Ну почему, когда единственное, что меня действительно беспокоит — это рана короля, приходится решать какие-то проблемы, которые мне ну вот вообще никаким боком не упали.

— Даже напиться безнаказанно не могу! — грохаю по центру стола бутылкой с абсентом. — Обязательно то в партию, то в говно, то в другой мир.

— Простите, миледи, — получив разрешение войти на свой стук застывает в дверях Фелисия. — Преподобный Август спрашивает, не желаете ли перед сном исповедаться?

— Спасибо, — щелкаю я по бутыли с салатовой жидкостью с изображением полыни на этикетке, — но на сегодняшний вечер у меня уже есть исповедник.

— Он принёс книги по теологии, которые вы просили, — не унимается моя дуэнья.

— Спроси его, он будет пить абсент. Если нет, то пусть оставляет свои книги и проваливает. Сейчас мне нужен собутыльник, а не духовник.

И мне даже не нужно озвучивать ответ, когда она молча кладёт на стол книжки и уходит.

«Так, главное этот яд не нюхать и о том, какая он гадость не думать, — наливаю я в бокал на палец, на два — развожу. — Мне остро необходимо поговорить с Катькой. И это способ. Просто способ. Просто горькое лекарство, которое нужно проглотить в размере пяти-шести стопок и всё».

Выдыхаю. Ну, понеслась!

Но выпить успеваю лишь одну порцию. Ещё закусываю недоеденным виноградом (мне-то не страшно, что немытый, у меня спиртовая дезинфекция). Ещё морщусь и матерюсь (всё же сущий яд этот абсент), когда раздаётся очередной стук в дверь. И это точно не Фелисия.

— Войдите! — жду, когда дверь откроется, но вместо этого стук повторяется. — Да, войдите уже, кто там такой скромный!

— Миледи, — сдёрнув с головы капюшон, замирает в дверях Гриф. — Она вас ждёт.