Глава 15

Я растерянно наблюдаю, как он топчется на месте, а потом быстро идет в предбанник. Накидывает куртку, засовывая ноги в ботинки. Холодный воздух тянется в дом, кожа тут же покрывается мурашками. Я молча стою, обхватив себя руками за плечи и смотрю, как Кирилл одевается.

– Прости, – произносит он. – Прости.

И развернувшись, уходит. Закрывается входная дверь, а я продолжаю стоять, не чувствуя холодного воздуха.

Что это значит? Что это, черт возьми, значит?! Все было так хорошо, и один даже не до конца откровенный разговор стал трещиной, которая моментально разрослась и разделила нас с Кириллом.

Он просто сбежал! Просто сбежал! После того, как все это время в отношении меня проявлял такую хладнокровность в действиях, находил правильные слова, действовал идеально.

Я медленно подхожу к двери, закрываю ее и присаживаюсь на край кухонного уголка.

Я его напугала. Конечно, напугала. Он ведь еще пацан. Ему всего двадцать пять, а я как будто забываю об этом. Он может сколько угодно проявлять благоразумность, но это не значит, что в какой-то момент (любой!) он просто не даст задний ход, не вдаваясь в объяснения.

У него в крови юношеский максимализм: брать, так все сразу. Бросать, так сжигая мосты дотла. Глупо было говорить с ним о любви, рассказывать о том, что у меня на сердце. Требовать, пусть и в мягкой форме, каких-то гарантий. Какие могут быть гарантии, когда он сам болтается по жизни, толком не определившись, чего хочет?

Я вскакиваю, не зная, зачем. Хочу что-то сделать, но нужное решение не приходит в голову. К нему я не пойду. Он ясно дал понять, что хочет побыть один. И я умею понимать с первого раза. Особенно когда говорят в такой форме.

Дохожу до гостиной и падаю в биг-бег, вытягиваю ноги, закрывая глаза. Ладно, ничего страшного не случилось. Мы всего лишь пару раз занимались сексом. А потом он сбежал, поняв, что взрослая тетка хочет чего-то серьезного.

Боже. Я не могу принять эту точку зрения, хотя она и появилась в моей голове. С другой стороны, он вполне имеет право испугаться, почему нет? Одно дело переглядывания и разговоры, совсем другое – отношения. Но он ведь этого хотел, сам предлагал!

Некоторое время я лежу, ни о чем не думая. Звенящая пустота наконец сменяется новой мыслью: он испугался, но это нормально. Он считал, что влюбиться можно только раз, так он сказал. А вышло, что нет.

Та девушка, с которой у него были долгие отношения – это и есть его первая любовь? И множество девушек потом – лишь доказательство того, что настоящая любовь случается лишь однажды?

Я открываю глаза, сумерки успели вторгнуться в комнату, затопить углы темным, притупить краски.

Значит ли это, что его слова можно расценить как путаное, но все же признание в любви?

Смотрю через окно своей комнаты на желтый квадрат света в доме напротив. Жалюзи подняты, но ни тени, ни силуета не проскальзывает. Уже за полночь, а я никак не лягу, брожу по дому, не зная, чем себя занять. Единственная попытка уснуть обернулась крахом сразу же.

Вздохнув, гашу свет и предпринимаю новую. Подушка еда ощутимо пахнет Кириллом, я смотрю в темный потолок. В общем-то я была права, когда думала, сидя на снегу, что моя жизнь – полная лажа.

Очень быстро в голове начинает зудеть, я тру лицо, пытаясь отвлечься на что-то другое, но на ум ничего не приходит, и пустоту снова заполняют те же самые мысли.

Вибрация на телефоне кажется почти спасением. Начало второго, на экране светится сообщение от Кирилла:

“Спишь?”

Я поневоле усмехаюсь. Да уж, самый подходящий вопрос в нашей ситуации. Но надо же с чего-то начинать, так ведь?

“Нет”, – отвечаю, помедлив. Сообщение прочитывается сразу, телефон в руках вибрирует, на экране светится имя. Я выдыхаю, прикрыв глаза, снимаю трубку. Пара секунд молчания, потом слышу:

– Привет.

Улыбаюсь, качая головой. Все-таки его манера вести диалог не может не вызывать эмоций.

– Привет.

– Знаешь, я сказал, что не хочу делать тебе больно, и тут же сделал. Прости.

– Даже не знаю, что ответить на это.

– Тут нечего говорить, Ясь. Я такой человек. Всем, кто рядом со мной, так или иначе я причиняю боль. Но меньше всего я хочу причинять ее тебе.

– Что произошло у тебя в прошлом, Кирилл? – не удерживаюсь я от вопроса. Он молчит, дышит в трубку так громко, что телефонный динамик начинает немного шипеть. – Ладно, не хочешь говорить, не надо. Просто… Нужно уметь отпускать прошлое. Я знаю, что это трудно, больно, что тянет туда, я тоже прошла через это… Но если не сделать шаг вперед, так и останешься там. И вся беда в том, что там нет жизни. Там вообще ничего нет, кроме обрывков твоей памяти, которая раз за разом фильтрует их так, чтобы боль не проходила.

– Я знаю, Ясь, знаю. Все несколько сложнее. Мне нужно время, – снова повторяет он, я отвечаю:

– Ты уже сказал. Я от тебя ничего не прошу, Кирилл. Просто хотела быть честна с тобой.

– Я знаю. Я… Я попросил время, но я, кажется, не могу без тебя. Я весь дом истоптал за эти несколько часов. Несколько раз выходил и возвращался.

Я жмурюсь, не зная, что сказать. Эти слова растекаются в груди сладкой истомой, подавляя чувство тревоги. Я не к месту думаю о том, что мне никто никогда не говорил таких слов.

С Матвеем у нас все получилось как-то само собой, мы общались, дружили, и решение встречаться казалось совершенно логичным исходом. Никто не удивился нашим отношениям. Это было правильно. Как и съехаться после окончания института, зарегистрировать брак.

Это не был вихрь чувств, эмоций, скорее, взвешенные решения двух довольно-таки прагматичных людей. Мы подходили друг другу, так говорили все вокруг, так казалось и нам. Возможно, не было страсти, но в конечном итоге мы оба посчитали, что взаимное уважение и забота – куда более важные основы фундамента для построения семья.

Мы любили друг друга тихой, нежной любовью, на грани братской. Мы понимали друг друга, дополняли друг друга, были жизнью друг друга. Но этого оказалось недостаточно.

Впоследствии, когда длинными ночами я размышляла о случившемся, я думала, не было ли отчасти это причиной того, что Матвей меня бросил. Что в любви есть что-то большее, чем все то, что было у нас. То, что помогает двум людям оставаться вместе не только в радости, но и в горе. То, что спасает от отчаянья, когда ты уже летишь в бездну.

Видимо, чего-то этого у нас не было. И я не врала Кириллу, говоря, что хочу снова любить. Несмотря на разбитые надежды, я все равно верю, что бывает по-другому. Долго и счастливо через все печали и радости, что выпадают вам на долю. Только вот моей веры не хватает на то, чтобы допустить, что настоящая любовь еще может постучаться в мою дверь.

И как ни прискорбно осознавать это: умом я не могу принять мысль, что таким человеком может стать Кирилл. Мы все-таки слишком разные. Мыслим по-разному, хотим разного. У нас разные цели и приоритеты. Пусть сейчас мы столкнулись, потянулись друг к другу, но вряд ли нам по пути.

– Ясь, – тихий голос зовет меня, я в который раз за этот вечер выныриваю из вполне ощутимой реальности своих мыслей в ту, что меня окружает. Пустая темная комната, матрас на полу, скомканное одеяло, и подушка, пахнущая Кириллом.

– Что? – спрашиваю тихо.

– Ты калитку так и не закрыла.

Я смеюсь, прикладывая ладонь ко лбу.

– Точно, – соглашаюсь с ним.

– Закрой, пожалуйста.

– Прямо сейчас?

– Завтра утром это уже будет менее необходимо.

Я вздыхаю, садясь.

– Хорошо, сейчас закрою.

Спускаюсь вниз, держа телефон возле уха, но в нем только тишина, прерываемая дыханием Кирилла. Одеваюсь, распахиваю дверь и застываю. Пар вырывается изо рта, мороз лезет под распахнутую куртку, колет шею и открытый участок груди, уползая под тонкую ткань.

Напротив стоит Кирилл, привычно спрятав руки в карманы куртки. Темные волосы торчат из-под шапки, одна прядь упала на глаз, но он и не думает убрать ее. Смотрит виновато и даже как будто смущенно, что в отношении Кирилла и представить-то сложно.

Я прикрываю ладонью рот, разглядывая его, а потом говорю:

– Заходи.

Кирилл дует на горячий чай, сгоняя в сторону струящийся от чашки дымок.

– И сколько ты там стоял? – спрашиваю его. Он делает маленький глоток.

– Недолго. Пока говорил с тобой, сам не заметил, как оделся и пришел. Про калитку я еще в прошлый выход понял.

Я молчу, поставив подбородок на ладонь. Он делает еще один глоток и спрашивает:

– Я кажусь тебе жалким?

Медленно качаю головой.

– Ты кажешься мне мальчишкой.

Он хмурится, делает еще один глоток.

– Это плохо, да?

Улыбаюсь.

– Нет, неплохо. Просто так и есть. Тебе двадцать пять, Кирилл. А мне тридцать четыре. Между нами почти десять лет. Иногда я об этом забываю. Но иногда чувствую эту разницу очень остро.

Он качает головой с усмешкой, глядя в сторону.

– Это чушь собачья, Ясь, – устремляет на меня взгляд. – Эта разница есть только в твоей голове. Только тогда, когда ты придаешь ей какое-то значение, делаешь важной, устремляешь на нее свое внимание. Чем я отличаюсь от тебя так критично? Приведи пример.

Я смотрю на него, выискивая в памяти что-то подходящее. И странным образом не нахожу. Все, чему я бы могла налепить ярлык, при более тщательным рассмотрении теряет значимость. Действовал, поддавшись эмоциям? А я разве так не делала? Да миллион раз, и в том числе в отношении Кирилла.

Пытался по-детски задеть меня? А я разве не так же по-детски пыталась вывести его на разговор, прекрасно зная, что он молчит потому, что я сама его просила? Нелогичен в поступках? Нелогичен настолько же, насколько логичен. И черт возьми, в итоге его нелогичность и необычность сыграла только на плюс.

– Видишь, это просто цифра, – продолжает Кирилл, так и не дождавшись от меня ответа. – Цифра, которая не имеет никакого значения, если людям хорошо вместе.

– Для меня имеет, – говорю я с сожалением.

Я все понимаю, со всем согласна, но боюсь другого: я не справлюсь с возможным давлением. Не только со стороны окружающих, но и со стороны самой себя. С той стороны, которая всегда была правильной. Правильной до тошноты.

– Я буду изводить себя мыслями, Кирилл, – признаюсь ему. – Я уже извожу. Тем более когда у нас не пойми что происходит.

– Я хочу быть с тобой.

Мы встречаемся взглядами, и все мысли разлетаются. Пусть на время, но разлетаются. За что его можно уважать, так вот за эту прямоту. Да, он теряется, но это случается редко.

– Но… – произношу я, усмехаясь. Он устало трет лицо.

– У меня есть некоторые обязательства перед родителями. И пока я с этим не разберусь, я не могу сказать о нас с тобой.

Так, не очень внятно, но по крайней мере, обрисовалась проблема. Ему нужно было подумать не о том, действительно ли он хочет быть со мной, а о тех препятствиях, что стоят между нами. Что ж, обнадеживающе.

Серьезно? Я ведь действительно сейчас рассуждаю о том, что мы с Кириллом могли бы… Нет, нет, нет, не могли бы – кричит внутренний голос, я силой его затыкаю. Он первая защитная реакция, потому что передо мной сейчас сложная задача, несущая неизвестность. И мозг изо всех сил не хочет туда, потому что там страшно, непривычно. Лучше тут. Пусть не очень счастливо, пусть поганенько периодами, зато все понятно и знакомо.

– Рассказать не хочешь? – спрашиваю на всякий случай, хотя уверена, что ответ будет отрицательным. Так и есть, Кирилл качает головой, поспешно добавляя:

– Не сейчас.

Я киваю. Каждый из нас имеет право на молчание, на то, чтобы открываться постепенно, когда будет готов. Просто обстоятельства иногда вынуждают действовать иначе, ломая тебя. Но лично я не хочу на него давить.

– Тогда пошли спать.

Встаю и протягиваю руку, он смотрит на нее, потом на меня, улыбка появляется на лице, озаряя его мягким светом, хотя глаза остаются серьезными. Он протягивает мне руку в ответ, вылезая из-за стола, задевает его, чай растекается по поверхности.

– Черт с ним, – качаю я головой, тяня Кирилла.

– Спасибо, Ясь, – говорит он. Я поворачиваюсь, не выпуская его руки.

– В наказание будешь спать на боку всю ночь.

Кирилл смеется:

– Хоть всю жизнь.

Я закусываю губу, отворачиваясь, иду к лестнице. Сердце стучит быстро-быстро.