Глава 17

Я молчу, глядя перед собой. Да, мы разные. Но это не значит, что не можем быть близки. Но если Кирилл прав, то не можем. Потому что я не уверена, что смогу принять ее образ жизни.

И да, после смерти мамы я чувствую себя за нее ответственной. Она младшая, она родная. Я должна ей помочь разобраться в этой жизни. Объяснить, какие пути правильные, какие нет. Конечно, все сугубо индивидуально, но есть непреложные истины, и одна из них: не спать с чужими мужьями.

Я вдруг думаю, сколько же всего я не знаю еще о ней? Насколько далеко она может зайти в своих устремлениях? Какие использовать методы? Способна ли подставить человека? Сделать плохое? Умеет ли прощать и быть сострадательной?

Одна маленькая ложь с ее стороны, и как теперь понять, где во всей нашей с ней жизни настоящая Таня, а где нет?

Смотрю на Кирилла.

– Я не хочу, чтобы так было, – звучит жалко и умоляюще, как будто в его власти отмотать время назад и промолчать.

Было бы мне легче? Да, наверное. Но когда-нибудь я все равно бы узнала. Не через эту историю, так через другую. И было бы еще тяжелее.

– Я знаю, Ясь, – Кирилл пересаживается ко мне, прижимает к себе, я утыкаюсь носом ему в грудь. – Это нормально: хотеть, чтобы все было хорошо.

Всхлипываю.

– У меня не бывает хорошо, – шепчу, чувствуя в горле спазм. – Вся моя жизнь череда неудач, между которыми бывают короткие передышки, чтобы глотнуть воздуха и приготовиться к следующему удару.

Кирилл крепко сжимает меня, касаясь губами моего затылка.

– Почему так, Кирилл? – продолжаю я. – Почему? Разве я что-то такое сделала, что не заслужила счастья? Разве многого прошу? Я просто хотела, чтобы у меня была семья, которой я была лишена с детства. И я поверила, что она у меня появилась. Вышла замуж…

Я неслышно плачу, только слезы катятся. Конечно, Таня тут ни при чем, эта ситуация стала спусковым механизмом, нарыв вскрылся и теперь из него выходит боль. Говорят, потом должно стать легче. Но я в это уже давно не верю.

Кирилл ничего не отвечает, просто обнимает меня, и этого более чем достаточно. Ответов на мои вопросы нет, и не существует реальной формы утешения, кроме банальных фраз, которые я и сама прекрасно знаю.

– А ты когда-нибудь видела, как проявляют фотографии? – спрашивает Кирилл вдруг. Я поднимаю на него заплаканные глаза и качаю головой. – Хочешь посмотреть? Только надо до моего дома дойти.

Несколько секунд молча разглядываю его лицо, потом киваю.

– Только мне переодеться надо, – добавляю вслух.

Мы вместе поднимаемся с биг-бега. Внутри разливается тепло. Откуда он всегда точно знает, что нужно сказать и сделать? Как умеет так считывать меня?

– Спасибо, – говорю ему, Кирилл только улыбается.

Мы обходим его дом, чтобы зайти через гараж. Открыв ворота, Кирилл включает свет, большое помещение заливает желтым.

– Я себе оборудовал комнату из подсобки, здесь всегда темно, то, что надо. Вот сюда проходи.

Обхожу машину Петра, за ней в углу стоит седан, на вид почти новый, явно дорогой. Ирина ездит на такси, насколько я помню.

– А это чья машина? – спрашиваю Кирилла, он бросает взгляд в угол и отворачивается.

– Моя.

Я удивленно вздергиваю брови. Ни разу не видела его за рулем.

– Не знала, что ты водишь.

Он молчит несколько секунд.

– Я не вожу, – говорит, распахивая дверь в подсобку. – Проходи.

Иду к нему, чувствуя, как вокруг скапливается напряжение. Кирилл улыбается, но он снова не здесь. Закрылся, спрятался. Инстинктивно бросаю еще один взгляд на машину, чувствуя себя неуютно. Почему этот невинный вопрос вызвал у Кирилла такую реакцию?

В красном свете, который включает Кирилл для проявки фотографий, черты лица размываются. Взгляд он как будто специально прячет от меня, рассказывая о происходящем процессе.

– У меня есть как раз непроявленная пленка, – замечает, скидывая на пол куртку и закатывая рукава.

Включает обогреватель, но я пока остаюсь в куртке. Слежу не столько за работой, сколько за самим Кириллом. Почему он так отреагировал? Если его машина, почему не водит? Какие-то страхи? Плохие воспоминания? Что-то с ней связано? Если я спрошу, он ответит? И как вообще отреагирует на расспросы? Не станет ли хуже?

Я не успеваю даже подумать над ответом над одним вопросом, как уже лезет другой. Что там рассказывает Кирилл, вовсе не слышу. Даже ситуация с Таней отходит на второй план.

Может, я слишком загналась? Напридумывала то, чего нет. Может, если и есть история, то яйца выеденного не стоит, а я тут придумываю. Тогда почему не спросить?

– Ну что скажешь? – Кирилл спрашивает, не поворачивая ко мне головы.

Извлекает фотографию из раствора, вешает на протянутую веревку рядом с другими. Господи, это сколько я тут стою уже, загоняясь?

Перевожу взгляд на фото, а потом улыбаюсь, качая головой. Смотрю на Кирилла, он улыбается в ответ.

– И сколько у тебя еще пленок с моими изображениями?

– Очень много.

– Значит, тебе долго не будет скучно.

Мы улыбаемся, разглядывая друг друга, потом он тянется ко мне, целует. Я обнимаю его за шею.

– Руки холодные, замерзла? – спрашивает Кирилл, отстранившись.

– Немного.

– Я обычно протапливаю заранее, если собираюсь проявлять фотографии. Пойдем в дом, чаем напою.

Мы проходим через гараж в дом, Кирилл бросает куртку на диван, я несу свою и его к вешалке. Удивительно, как в нем сочетается равнодушие к порядку с внутренней собранностью мыслей и поступков.

Мы пьем свежезаваренный вкусный травяной чай, сидя друг напротив друга за кухонным столом. Кто бы мог подумать, что я вот так запросто буду находиться в доме Самсоновых, никакой чопорности и интеллигентности: на мне растянутый свитер, волосы собраны кое-как, манеры отсутствуют.

Кирилл, кстати, мне под стать.

– Что? – спрашивает он, я улыбаюсь.

– Ты не очень вписываешься в этот антураж, – говорю ему, он криво усмехается, отворачиваясь к окну.

– Я никогда не вписывался, – хмурится, по-прежнему не глядя на меня. – Когда я был маленьким, мать постоянно пыталась меня запихнуть в какой-нибудь кружок или секцию. А у меня или не получалось, или я просто сбегал оттуда, – он смотрит на меня с улыбкой. – Лет до двенадцати она не оставляла надежд, потом забила, когда поняла, что я работник умственной сферы.

Я смеюсь, не удержавшись, Кирилл делает глоток, не сводя с меня глаз, в которых стоит смешинка.

– А потом что?

Он ставит чашку на стол, сцепляет пальцы в замок, снова начинает струиться неприятное напряжение, но я терпеливо жду ответа на вопрос.

– Я был трудным подростком, Ясь, – кивает он своим мыслям. – Из тех, кто не попал в тюрьму или не сдох по чистой случайности.

Я растерянно моргаю, его взгляд, спокойный, ровный, непробиваемый, направлен на меня. Как будто пытается считать реакцию до того, как я дам словесный ответ.

Я неуверенно улыбаюсь.

– Ты… Ты это серьезно?

– Да, – кивает он. – Антон тебе не рассказывал?

Я качаю головой.

– Он говорил, что с тобой было трудно… И что была история с хакерством… Но чтобы так… – я замолкаю, чувствуя себя крайне неловко.

Сама хотела знать больше, только вот готова ли я действительно? Я ведь все это время считала его лучше, чем он о себе отзывался. Потому что он поступал определенным образом, и я судила именно по поступкам.

– Два раза я лежал в наркологической лечебнице, – Кирилл смотрит в стол, не на меня, словно именно сейчас видеть мою реакцию не хочет. И наверное, правильно, потому что я просто обалдеваю, не находя слов. – Один раз в психушке. Плюс год на антидепрессантах, которые практически та же наркота.

Я молчу, разглядывая Кирилла почти с ужасом. Он это всерьез сейчас? Всерьез? Разве может сказанное хоть насколько-то быть соотнесено с тем человеком, которого я знаю? Нет, никак.

– Вот такие дела, – он поджимает губы, допив чай, поднимается и уходит к раковине.

Моет кружку слишком долго, все это время я сижу, глядя то на его спину, то цепляясь за какой-нибудь предмет в кухне.

Конечно, Антон не стал бы говорить мне подобное. Как бы ни хотел предостеречь от Кирилла Таню, все же Самсоновы – его семья. И маловероятно, что они все хотели бы, чтобы кто-то знал о таком. Кто-то посторонний, я имею в виду.

Господи… Наркотики, алкоголь, клубы, одноразовые связи, психушка, антидепрессанты… Отличная подборка для какой-нибудь современной молодежной драмы. Что вообще может быть в голове человека, который прошел через все это? А он прошел? Я ведь толком ничего не знаю о нем.

Эта мысль совсем прибивает меня к месту. Откидываюсь на спинку стула, пытаясь собраться. Не хочу, чтобы он обернулся и увидел меня вот такой: потерянной, испуганной.

Шум воды стихает, я быстро потираю лицо руками, делая вдох-выдох. Слежу, как Кирилл возвращается и садится напротив меня.

– Если захочешь уйти, я пойму, – говорит мне.

Уйти? Это вдруг кажется таким заманчивым. Немного побыть в одиночестве, переварить новую информацию, подумать… Но я не могу уйти, просто не могу. Да и не хочу, если уж быть совсем честной. Мне не помешало бы время, да, но если для этого нужно уйти, то пожалуй, пусть остается, как есть.

– Расскажешь подробней? – задаю вопрос, Кирилл бросает на меня взгляд и сразу отводит. Потом кивает, не глядя.

– Пойдем ко мне в комнату.

Мы идем по лестнице друг за другом, я кусаю губы, чувствуя, как пропала между нами незримая связь. Словно каждый в своем вакууме. Рядом, но не вместе. Хочется коснуться Кирилла, но вместо этого я сжимаю ладонь в кулак. Я потеряна – слишком много всего сразу. Слишком. Не знаю, как себя вести.

Он садится на кровать, закинув за спину подушку, я присаживаюсь в кресло, которое вместе с компьютерным столом заливает поток солнечного света.

– Почему… Как так вышло? – спрашиваю его. Уголок его губ на мгновенье приподнимается, но это даже не подобие улыбки.

– Подростковый возраст, бунт против родителей, которые никогда меня не понимали, плюс мать родила Влада, и я остался сам по себе, – Кирилл пожимает плечами. – Все это создало во мне определенные проблемы. Психологи говорили, я пытался привлечь родительское внимание. Из-за требований, которые не мог оправдать, у меня сложился комплекс, что ни на что хорошее я не способен. Уход в полное разрушение они связали с появлением второго ребенка, который по моему ощущению должен был заменить меня, то есть стать таким, как они и мечтали. Таким образом, все эти негативные установки повели меня не по пути совершенства, когда я под воздействием триггеров пытался бы доказать, что могу стать для них лучшим, а по пути разрушения. Когда я психологически принял их позицию того, что ни на что не способен, и соответственно стал доказывать именно ее.

Кирилл замолкает, я несколько минут сижу в полной растерянности. Это коротко пересказанный целый диагноз, который ему, по всей видимости, поставили в свое время. Он просто передал его мне сейчас, но что прожил на самом деле? Он принял это все, переработал, изменил? Или спрятал внутри? И до сих пор действует по этим сценариям, просто это не так ярко выражено?

Я хмурюсь, чувствуя себя не очень уверенно. Современная мода на психологию, конечно, помогла сходу понять, о чем он говорит, но за этими словами ведь стоит что-то еще?

Я подхожу к Кириллу, он следит за мной в напряжении. Словно всерьез не знает, что ожидать. Забавно даже, учитывая, что только вот я поражалась тому, как он чувствует меня.

Сажусь рядом с ним и спрашиваю:

– Расскажи не про диагноз. Про то, что ты пережил.