Глава 18

Некоторое время он сидит, молча глядя перед собой, между бровей хмурая складка, тяжело выдыхает.

– Я никому об этом не рассказывал. Ну кроме психологов, – криво усмехается. – Но это другое.

– Если не хочешь…

– Я расскажу.

Кирилл смотрит на меня, я отвечаю прямым взглядом, очень надеясь, что в нем нет испуга или жалости. Почему-то кажется, это может отпугнуть Кирилла сейчас.

– В общем-то, я уже рассказал о матери и ее надеждах, – замечает мне. – Просто не объяснил масштабов. Понимаешь, она ведь очень простая, родилась и выросла в этом городишке. Отец приехал сюда вести бизнес и преуспел. Когда они встретились, у него уже водились деньги, а ей только исполнилось восемнадцать, она окончила техникум после девяти классов и работала секретаршей в какой-то чахлой конторке. Отец в нее влюбился, женился на ней. И она, как бы это сказать… Она мечтала жить так, понимаешь? – он смотрит на меня, делая жест рукой вокруг себя. – Но вряд ли рассчитывала всерьез, что подобное сбудется. А когда сбылось… Мама решила сделать вид, что так было всегда. Стала, можно сказать, леди в этой замшелой глубинке.

Он посмеивается, я молча жду продолжения. Все сказанное укладывается в моей голове и запросто соотносится с Ириной, несмотря на то, что это не самый лестный отзыв.

– В ее понимании я должен был быть лучшим во всем. Просто во всем, понимаешь? Долгое время она пихала меня в спорт, пока наконец не поняла, что это не мое, я не вытягивал по физическим данным, да и желания не имел заниматься… – Он замолкает, снова хмурясь. – Это сложно объяснить, Ясь. Я находился под гиперопекой матери и при этом никогда не видел отца, он все время работал. Мать цеплялась ко мне во всем: я не так одевался, не так ходил, не так говорил, все, за что я брался, я делал не так. Наши с ней фокусы внимания были направлены на разное. Мне нравилось читать и решать задачки, а она ни черта не понимала в математике и за всю жизнь, дай бог, прочитала пару книг. Она видела меня другим: лидером, общительным, располагающим к себе, спортсменом, в будущем, как отец, предпринимателем. А потом эти мечты стали таять. О чем мне тоже неоднократно сообщалось. Я был разочарованием ее жизни. И когда появился Влад… Нет, я сейчас понимаю: то, что она полностью переключилась не него – это нормально. Младенец требует много времени… Но тогда все воспринималось иначе. Переходный возраст, вечные упреки и новый ребенок, который точно будет лучше меня – все это не очень хорошо легло на психику.

Он замолкает, разглядывая фотографии на стене, я тоже перевожу на них взгляд.

– Давно ты увлекаешься? – киваю в ту сторону.

– Года четыре. А так, всегда нравилось фотографировать. На самом деле странно, что ты не напряглась, когда я подарил тебе твои фотографии. Любой психолог скажет, что в этом есть что-то ненормальное.

Я улыбаюсь.

– Это что-то ненормальное мне в тебе нравится.

Он криво усмехается, отводя взгляд.

– Я начал с алкоголя, – продолжает, как будто и не прерывался. – Несколько лет бухал, но умело это скрывал. Компания была в городе, деньги водились, а предки и подумать не могли, что я пущусь во все тяжкие. Да и не до меня им было: отец на работе, мать с ребенком… Потом начались наркотики. Ума хватило не жестить, но все равно в конечном итоге все всплыло. Меня закрыли в нарколечебницу на несколько месяцев. Домой я вернулся чистым телом, но не головой. Я не собирался завязывать. Еще несколько месяцев сидел под домашним арестом. Школу я, кстати, не закончил. Аттестат отец купил, ну и тетка завуч помогла оформить бумаги. Об институте на тот момент речи не шло… Четыре месяца я сидел дома, потом меня стали выпускать. Еще через два я снова оказался в лечебнице. Мать, конечно, все это хранила в большом секрете. После был очередной домашний арест. Я стал умнее: научился прятаться и скрываться. А потом… – он замолкает, стискивая пальцы в замке. – Потом эта клоака снова меня поглотила. Я оказался в психушке, и там понял: пора что-то менять.

Кирилл замолкает, весь похожий на сгусток напряжения, даже коснуться его страшно, но я все-таки протягиваю ладонь и кладу на его сжатые в замок руки. Он стискивает зубы, поворачиваясь ко мне.

– Я начал в тринадцать, а закончил в восемнадцать в психушке. Выкинул пять лет из своей жизни на все это дерьмо. Чуть не угробил себя, – он напрягается, словно пытаясь сдержать слезы. – И вот я здесь сегодня. Шесть лет без алкоголя, наркоты, сигарет, пять лет без антидепрессантов. Стал ли я счастливее? Нет. Но я счастлив, что выбрался со дна, в котором оказался. Хотя цена за это была слишком высокая.

Кирилл отходит к окну, но не уверена, что вообще видит хоть что-то. Поднимаюсь следом, обняв сзади, утыкаюсь лбом ему в спину.

– Ты молодец, – шепчу ему, позорно шмыгая носом. – Правда, молодец.

Он поворачивается, оказываясь лицом ко мне.

– Я не молодец, Яся. И осознаю это. Ты бы никогда не узнала, если бы… – он как будто теряется, а потом продолжает, глядя мне в глаза. – Если бы не стала мне так дорога. Ты… Ты лучшее, что случилось со мной в этой жизни. Я и подумать не мог… – Кирилл качает головой, а я стираю выступившие слезы.

Внутри все дрожит, грудь как будто разрывает изнутри от этих слов. Я чувствую: там, в его душе, еще много всего, темного и светлого, не рассказанного, непонятного мне. Но все равно то, что происходит сейчас – это как будто больше реальности. Словно те невидимые ниточки, что мне мерещились между нами, начали спутываться в узелки, которые уже не развязать. Которые делают из двух одно. И это волшебно, хотя и немного страшно.

Мы снова в кухне, на этот раз едим то, что осталось от новогоднего стола в семье Кирилла. Между нами тишина, она не давит, скорее, даже необходима. Приятное молчание, когда сказано много и добавлять ничего не хочется. Просто быть рядом, пока все уляжется внутри нас.

У меня еще много вопросов, но я не задаю их, понимая, насколько сложно было рассказать то, что я уже знаю.

– Вкусно, – замечаю Кириллу, он усмехается.

– Это готовила домработница.

– На праздники ее отпустили?

– Я отпустил. Мама не в курсе. Договорились, что она придет перед их приездом, чтобы навести порядок.

– Ее ждет много работы?

Кирилл смеется, обнажая красивые белые зубы.

– Не думаю. Обычно она приходит каждый день, чтобы поддерживать идеальную чистоту. Терпеть не могу, когда все вылизано. Ощущение, что живешь в музее. Еще камеры повсюду…

Я перестаю жевать, сердце замирает, по груди ползет дрожь.

– Я выключил их, как только предки уехали, – Кирилл замечает мою реакцию. Облегченно выдыхаю.

– Тебе влетит за это?

– Мне уже давно не влетает за подобные вещи. Во-первых, я вроде как взрослый, во-вторых, ты успела забыть? Я все делаю не так, как надо.

– Ты делаешь это назло родителям? До сих пор?

Его лицо приобретает хитрое выражение.

– Нет, просто некоторые психологические проблемы так легко не побороть.

– Ты делаешь это специально.

Он смеется.

– На самом деле, я просто живу так, как комфортно мне.

– Почему не съедешь? Ведь прошло много времени… Вряд ли они до сих пор боятся, что ты вернешься к прошлому.

Кирилл откладывает вилку, утыкаясь губами в кулак.

– У нас сложные отношения, – произносит в итоге ничего не значащую фразу.

– Это как-то связано с теми обязательствами, о которых ты говорил?

– Да.

Он смотрит на меня, словно ждет следующего вопроса. И я почему-то знаю: если спрошу, он не будет уходить от ответа. И не могу, словно язык к гортани прилип. Спрошу позже, на сегодня и так откровений достаточно.

Я встаю, подхожу к нему, Кирилл поднимает голову, чтобы смотреть мне в глаза. Провожу рукой по его непослушным волосам, накручивая на палец вечно спадающую на глаза прядь. Он кладет ладони мне на бедра, притягивает ближе к себе. Наклоняюсь и целую в губы, нежно, осторожно. Кирилл усаживает меня на себя, а потом встает со мной на руках, и идет в сторону лестницы.

Мы лежим на кровати Кирилла, моя голова на его плече, молчим. Тишина не давит, просто хорошо вместе вот так, чувствуя тепло друг друга. За окном уже смеркается. Кирилл сплетает наши пальцы вместе.

– У тебя красивые пальцы, знаешь? – спрашивает меня. – Длинные, тонкие, аристократические.

Я посмеиваюсь.

– У меня в школе была подруга, – говорю ему. – Невысокая, и у нее ладошка была маленькая, в две трети моей. И почему-то, даже не знаю, почему, я думала, что у меня некрасивые пальцы, непропорциональные.

Кирилл поднимается на локте, глядя на меня.

– Ясь, это перебор.

– Я знаю. Потом уже поняла.

– Откуда у тебя столько комплексов? Ты красивая.

Я закусываю губу, разглядывая его в ответ.

– Наверное, тоже из детства. Я всегда чувствовала себя ненужной. Папа ушел, мама все больше ругалась. Я была как будто дезориентирована по жизни, знаешь? Мне хотелось просто быть, как все. Я усердно училась, потом пошла в институт, чтобы получить высшее образование, найти работу. Такие крючки стабильности, которые помогают цепляться за реальность и не тонуть в саморефлексии.

– И вышла замуж?

Мы встречаемся взглядами, я отвожу свой, долго молчу. Я понимаю, что Кириллу тоже хочется знать больше обо мне. Я не чувствую внутреннего сопротивления, но вспоминать больно. И не хочется снова погружаться в эту боль. Вот если бы он просто – раз! – и все узнал, без моих рассказов.

– Мы дружили с первого курса, – говорю Кириллу. – И мы действительно подходили друг другу. Так мне казалось. Матвей… он спокойный, рассудительный, неконфликтный.

– Как и ты.

– Да, – киваю я. – И нам было легко вместе. Все произошло само собой, постепенно. Долго общались, потом начали встречаться. Потом поженились.

Воцаряется тишина, боль расползается по телу от сердца в разные стороны, словно трещинки по стеклу от удара камнем. Мне некому было рассказывать эту историю, все мои знакомые, друзья, родные наблюдали ее. Для отца была короткая версия, и он тактично не стал лезть в душу.

– Ты знаешь, – я облизываю пересохшие губы, сажусь, прислонившись спиной к стене и натянув одеяло на грудь. – Я всегда мечтала быть мамой. В детстве играла с куклами, возилась с детишками во дворе. Может, это тоже какие-то детские травмы… Я была уверена, что вырасту, выйду замуж и рожу ребенка. Лучше несколько. И знала, что буду их любить, так сильно любить, как кажется, и невозможно… Меня ничего не пугало: ни бессонные ночи, ни плач, ни подгузники – я хотела этого всего. И когда мы с Матвеем поженились… Это было на пятом курсе. Я, конечно, сразу хотела ребенка, но он сказал, нужно время. Устроиться, найти стабильную работу, устаканить нашу жизнь. Я согласилась. Работала в колледже преподавателем, брала частные уроки. Мы жили недалеко от нашего городка, в областном центре.

Я замолкаю, в памяти вспыхивают картинки. Это было, наверное, самое счастливое время нашего брака. Мы снимали квартиру, Матвей работал в юридической фирме, вечера мы проводили вместе, гуляли, или дома смотрели кино. Можно сказать, это было беззаботное время, и единственное, чего мне не хватало – ребенка.

– Мы перестали предохраняться в двадцать четыре года, – я вожу пальцами по одеялу, следя за своими движениями взглядом. – Год пытались, и все безуспешно. Я уговорила Матвея обратиться к врачу. Мне поставили диагноз, вероятность забеременеть три процента из ста. Выносить и родить здоровым – вообще под вопросом. – Я тяжело выдыхаю, давая себе секундную передышку, прежде чем продолжить. – Мы решили попытаться. Я не могла отказаться даже от этих ничтожных трех процентов. И случилось чудо, я забеременела. На сроке девять недель случился выкидыш.

Я замолкаю, слезы вырываются наружу, катятся по лицу, спешно вытираю их тыльной стороной ладони. Бросаю взгляд на Кирилла. Он сидит, хмурясь, разглядывает меня.

Я не хочу окунаться снова в ту бездну отчаянья, что меня накрывала, потому быстро продолжаю:

– Я не хотела сдаваться. Проходила лечение, пила таблетки горстями, через год мы стали пробовать еще. Еще через три месяца я забеременела. Меня положили на сохранение почти сразу. Мне было все равно. Если надо, я готова была лежать под капельницами все девять месяцев. Но этого не понадобилось. Выкидыш случился на восемнадцатой неделе.

Я снова замолкаю, уже не вытирая слезы, текущие по щекам.

– Это было еще страшнее, чем в первый раз. Казалось, тогда было больно, но в тот раз… Он уже толкался, понимаешь, Кирилл? Там был человек, настоящий, маленький человек. Мой ребенок. Мальчик. И он умер, потому что его непутевая мать была неспособна его выносить.

Рыдания прорываются наружу, громкие, некрасивые, заставляя меня сложиться пополам и уткнуться лицом в одеяло. Я пытаюсь их остановить, но у меня не получается. Боль все же просочилась через ползущие трещинки, и теперь стекло разлетелось на множество осколков, и все они во мне. Снова во мне.

Кирилл не пытается меня выпрямить, просто склоняется рядом со мной, обнимая и вжимаясь губами в мой затылок.

– Поплачь, Ясь, – слышу сквозь рыдания его шепот. – Сколько надо, столько и плачь. Я с тобой.

Не знаю, сколько проходит времени, когда я успокаиваюсь. Внутри опустошение и тишина. Ничего не осталось, и меня как будто тоже. Кирилл приносит воды, я пью безучастно, оставляю стакан на тумбочку.

– Извини, мне нужно было сдержаться.

– Глупости не говори, – хмурится он, садясь рядом, обнимает, я укладываю голову ему на грудь. Мне снова становится спокойно, как будто Кирилл умеет забирать из меня плохие эмоции.

– Из-за этого вы разошлись? – спрашивает меня. Я прикрываю глаза.

– Отчасти. Врачи сказали, что вероятность зачатия с каждым годом все меньше, и скорее всего, к тридцати годам меня ждет полное угасание функции. Они предложили суррогатное материнство. Я долго не хотела, не знаю, мне казалось, в этом есть что-то неправильное… А потом Матвей ушел. Оказывается, уже полгода у него была другая семья. А я настолько была погружена в себя, что даже не замечала, что он постоянно пропадает якобы на работе и в командировках.

Кирилл тяжело выдыхает, я не поднимаю на него глаз. Сейчас мне уже спокойно, я могу просто рассказывать.

– Тогда мне казалось это предательством. Словно он лишил меня последнего шанса на ребенка, понимаешь? Мы говорили, много говорили. Он сказал, что устал жить в таком состоянии. Что готов был отказаться и от детей, но со мной стало просто невозможно, потому что я как помешанная. Что нужно принять факт и жить дальше.

– Это и было предательство, Ясь, – глухо произносит Кирилл. – Уйти к другой, когда ты в таком состоянии.

– Он просто хотел жить, – пожимаю я плечами. – Привычной жизнью. Спокойной, комфортной, рассудительной. А я не могла больше дать ему этого. Он ушел, женился, воспитывает двух детей.

– Так ты поэтому не переживала, что мы с тобой… – начинает Кирилл.

– Да, – перебиваю, кивая. Отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. – Мне тридцать четыре, Кирилл. Все мои шансы упущены. Да и не было их по факту.

Он качает головой, я быстро произношу:

– Когда я немного очухалась после развода, то первым делом ухватилась за остатки надежды. Но увы… Врачи сказали, что если я забеременею, то это будет чудом. А я уже давно не верю в чудеса, Кирилл.