Глава десятая: Руслан

Выезд за город на эти выходные я мысленно называю операцией по эвакуации из зоны боевых действий, где противник — моя собственная жизнь.

День рождения Марка — моего старого приятеля и единственного, пожалуй, с кем я могу говорить не только о ценах на селитру и логистике зерна. База отдыха, лес, озеро, закрытая территория «для своих». Идеальное место, чтобы сбежать от города, работы и разговоров о бесконечном ремонте.

И от мыслей о ней.

Рус, ты наивный ублюдок. От себя не сбежишь, даже если под капотом твоего танка пятьсот лошадей.

Хотя нет — сегодня мы на машине Нади.

И причина этого заставляет меня мысленно скрипнуть зубами.

Посадить жену в ту же тачку, где я трахал Солу, оказалось верхом цинизма даже для меня.

Пришлось на ходу придумать историю, что я возил своего механика с ветрянкой, а она же беременная — не дай бог?

Мы едем в тишине. Трасса стелется под колеса серой лентой, по бокам мелькают стены леса. Надя смотрит то в окно, то в экран телефона, периодически улыбаясь всплывающим сообщениям. Пересказывает мне, что Лена сказала, что Марк уже замариновал мясо и что нас ждет теплый салат с креветками.

Она — нормальная женщина, которая наслаждается выходными и хорошей погодой.

А я чувствую себя змеей, которую везут в террариум.

— Рус, а мы вино не забыли?! — вдруг спохватывается жена. Она несколько дней никак не могла выбрать вино, которое мы повезем с собой, чтобы было «правильно».

— Нет.

— Точно?

— Да точно. Ничего не забыли.

Она снова утыкается в телефон.

А я снова мысленно достаю скальпель и пытаюсь вырезать из головы ту сцену в кафе.

Вырезать из себя ее взгляд, ее голос, ее яростный шепот: «Я люблю мужа, я хочу сохранить семью».

Сука, меня передергивает так, что кожа оплетки руля скрипит под пальцами.

Я держу слово: прошло четыре дня — я не пишу, не звоню, не подаю признаков существования в ее жизни.

Выстроил ебучий саркофаг над радиоактивными последствиями нашего столкновения.

Но внутри нихуя не закончилось, реакция не прекратилась — она просто перестала получать кислород и теперь тлеет, выжигая меня токсинами изнутри.

Сворачиваю «Тойоту» на ведущую к базе грунтовку. База называется «Лесная сказка» — как, блядь, издевательство.

Нас встречает сам именинник и его жена — Лена. Они — идеальная пара, из тех, что вызывают тошноту у любого циника и зависть у любого неудачника. Марк — здоровый, улыбчивый лось, простой как пять копеек и надежный, как скала, его жена — такая же, румяная, счастливая, с двумя пацанами-погодками, которые с дикими воплями носятся вокруг.

Пока у нас приветственно-встречательная часть, они обнимаются, смеются, Марк по-хозяйски шлепает жену по заднице, пока она раздает указания насчет мангала. У них все легко, просто, без надрыва. На первый взгляд — скучно до ломоты в зубах, но явно не для тех, кому хорошо за тридцать.

Я смотрю на них и чувствую укол легкой зависти — почему, блядь, для меня брак, как минное поле? Где я так конкретно облажался, что упустил? Почему мысль о том, чтобы так же похлопать по жопе собственную жену, отдается оскоминой в зубы?

— О, какие люди! — орет Марк, разводя ручищи. — Рус, братан, ну наконец-то! Я думал, ты в своих полях корни пустил! Надя, выглядишь — отпад! Беременность тебе к лицу, цветешь и пахнешь!

Да ёб же твою мать…!

Несколько дней назад мы договорились, что, пока она не сходит к врачу — никаких «радостных объявлений о пополнении в семействе». Просто для перестраховки. Да, это была моя инициатива, но, блядь, это же и мой ребенок тоже — я имею право голоса!

А сейчас, когда смотрю на то, как Надежда, сияя, принимает поздравления и щеки для поцелуев, чувствую себя долбоёбом, об чье мнение вытерли ноги. Это чуйка, но готов поспорить — она рассказала об этом ДО нашего разговора. И пока я подбирал слова — не дай же бог обидеть ее «интересное положение»! — все наши семейные друзья уже были в курсе. А меня она… ну, видимо, просто «забыла» поставить в известность.

Приходится натянуть на рожу дежурную ухмылку и пожать руку Марку. Принять десяток поздравлений от наших общих друзей и людей, которых я вообще впервые вижу. Делать вид, что мне пиздец как не все равно, что какие-то малознакомые мне люди рады за мой личный вклад в улучшение демографической ситуации в стране.

И с каждым таким словом все больше чувствую себя инородным телом — осколком стекла в обуви на чьем-то чужом празднике жизни.

— Располагайтесь, ваш домик — соседний, люкс, как заказывали, — подмигивает Марк, хотя я в душе не ебу, когда это просил люкс — мне на это посрать вообще, я нормально в поле на брезенте сплю. Но все равно благодарю. — Бросайте вещи и к нам — коньяк стынет, мясо греется. Рус, ну как ты любишь!

Я киваю.

Ничего я не люблю — я хочу развернуться, вдавить газ в пол и уехать. Куда угодно — в поле, в спортзал — туда, где я могу выбить из себя эту дурь. Но я, сука, даже этого не могу, потому что у меня сегодня важная роль — счастливого мужа, будущего отца и лучшего, мать его, друга.

Последнее настолько иронично, что я едва успеваю отвернуться, чтобы не светить перекошенной рожей.

Вечер проходит в тумане.

Я пью.

Много. Давно так не заливал, если честно.

Не пьянея, а только становясь тяжелее и злее. Виски — Марк постарался, откопал хороший, односолодовый — ощущается, как горькая вода.

Компания подобралась небольшая, но шумная. Все плюс-минус свои (кроме парочки рож, которые вижу впервые) — успешные, состоявшиеся, семейные. Разговоры крутятся вокруг понятных тем: бизнес, тачки, стройка, дети. Я участвую — шучу в нужных местах, киваю, травлю байки на аграрные темы.

Я — Руслан Манасыпов, душа компании и хозяин жизни.

Но краем глаза, периферией, постоянно изучаю пространство вокруг — сосны, поляну, домики, спуск к озеру. Ищу... кого? Ее здесь нет. Ее здесь и не может быть. Но мой мозг, отравленный вирусом «Сола», упорно продолжает искать черты ее лица в каждой женской фигуре.

Надя сидит рядом с Леной и еще одной женой какого-то бизнесмена — пьют вино (жена — сок, демонстративно, с видом великомученицы), смеются. До меня долетают обрывки фраз: «…коляску только из Италии, там такой текстиль…», «…а мы детскую для второго в морском стиле делаем…» «…ой, девочки, мужики сами как дети — купили сыну железную дорогу, так Игорь ее отобрали и сам паровозики гоняет…».

Я смотрю на профиль жены — она одна из самых красивых женщин, что я вообще видел.

За шесть лет брака — не превратилась в «махровый халат с гулькой на голове».

Сейчас вся такая счастливая в этой своей бабской стихии, рассказывая про наше семейное счастье.

И абсолютно, тотально… чужая.

Между нами всего полметра деревянной скамейки, а кажется — световые годы.

У нас все меньше и меньше общих тем, кроме чертового ремонта и беременности. У нас нет того, что есть у Марка с Леной — вот этой невидимой нитки, когда они переглядываются и понимают друг друга без слов.

Я ковыряюсь в прошлом, пытаясь вспомнить — а когда было иначе? Ищу — честно, сука, ответственно — когда же было по-другому? Когда я все проебал? И точку отсчета, когда все было хорошо, тупо не нахожу. «Хорошо» было вначале — много секса, адреналин, у меня красивая безотказная телка, у нее — крепко стоящий на ногах мужик «все включено». Я даже толком не могу вспомнить, кто из нас и при каких обстоятельствах озвучил идею пожениться. Но какого-то отторжения она у меня точно не вызвала — это как будто логично вытекало из того, что мы трахаемся и живем вместе.

Блядь.

Я делаю еще один глоток и трясу головой, чтобы вынырнуть из этой мутной воды.

В какой-то момент отходим к мангалу «проверить угли» — классический предлог, чтобы накатить без женского надзора и поговорить о серьезном.

— Ну что, старик, — Марк наливает мне полстакана чистой, — еще раз что собрались. Ты какой-то напряженный. Посевная кровь пьет?

— Нормально все. — Я делаю глоток — огонь прокатывается по горлу. — Рабочие моменты.

— Да ладно тебе, расслабься! — Друг хлопает меня по плечу так, что я чуть не роняю стакан. — Глянь только — лес, воздух, бабы наши красавицы. Скоро вступишь в наш клуб невыспавшихся, счастливых папаш.

Его шутку сопровождает дружный мужской гогот. Кто-то начинает рассказывать байку про то, как менял памперс в три часа ночи, кто-то подхватывает своей историей про колики и первые зубы.

— Это лучшее, что с тобой случится, Рус, поверь, — говорит Марк, вдруг становясь серьезным. — Вот увидишь — возьмешь на руки свою ляльку, и все остальное превратится в пыль. Вся эта работа, бабки, наши терки… Все фигня. Главное — семья, тыл.

Он говорит правильные слова. Простые истины, на которых держится мир нормальных адекватных зрелых мужиков.

Только меня от этих слов мутит.

Тыл, блядь.

Мой тыл — карточный домик, построенный хуй знает на чем.

Мой будущий ребенок — это капкан, который захлопнулся на моей ноге, не дав мне уйти в то утро. И я пиздец как ненавижу себя за то, что не могу думать об этом никак иначе, потому что меня, сука, лишили выбора. На мою просьбу «подождать с детьми» тупо забили болт. А теперь я должен улыбаться и корчить охуеть какое счастье.

Я киваю, изображая понимание и ту самую «правильную улыбку». А рука сама, рефлекторно, тянется в карман джинсов за телефоном. Держу его под безопасным от любопытных глаз углом. Просто проверить время. Просто проверить почту. Но палец открывает сообщения, листая их туда-сюда, в поисках диалога, который невозможно найти, потому что я его стер.

Тупо смотрю на пустой экран. Курсор мигает, приглашая: «Напиши ей, просто напиши «Как ты?», «Я здесь сдыхаю среди этих счастливых идиотов», «Я так хочу тебя увидеть, что зубы сводит».

Меня трясет — реально, физически трясет. Хочу отправить ей сообщение и хочу получить ответ. Любой — пусть пошлет меня на хер, пусть напишет, что ненавидит. Лишь бы только ожила эта связь. Я просто хочу, чтобы ток, который бьет меня каждый раз, когда вижу ее глаза, оживил мои кости.

Я знаю, что не должен о таком думать, но это примерно как ковырять незажившую рану — конченая садистская потребность.

Где ты, мстительница? Дома? С Серёгой?

Может быть, они сейчас тоже ужинают, пьют вино, смеются.

Может быть, он сейчас гладит ее руку. Может — раздевает?

От этой мысли стакан в ладони опасно хрустит. Ревность — глухая, черная, полностью иррациональная — заливает глаза.

Какого хера я должен здесь изображать счастье, пока она там… с ним?

— Рус? Ты с нами? — голос Марка пробивается как сквозь вату.

— Да. Задумался. — Гашу экран и резким движением заталкиваю телефон обратно в карман.

— О работе что ли снова? — ржет кто-то. — Выключай колхозника, Манасыпов — сегодня ты просто пьяный мужик на природе.

Ирония в том, что мне пиздец как хочется стать просто пьяным мужиком. Потому что тогда я могу спокойно поехать к ней и вытрахать из нее святую правильность, а из себя — эту ёбаную одержимость.

Но я стою, бухаю и травлю похабные шуточки. Потому что я все контролирую.

Когда вечер на природе постепенно сходит на нет, и гости расходятся по домикам, Надежда тянет меня в сторону нашего — за руку, с преувеличенным воодушевлением. Дорожка подсвечена фонариками, пахнет хвоей и озерной сыростью — я бы тут под кусом и задрых. Я бы где угодно задрых, лишь бы не в постели с законной женой.

А она как нарочно — на половине пути виснет на моей руке, покачиваясь, как будто ее реально развезло от сока.

— Какой хороший вечер, правда? — мурлычет она. — Марк с Леной такие классные. Я тоже так хочу, Рус. Хочу поскорее в наш дом — и чтобы через год или два там уже детские ножки бегали. Представляешь?

Я молчу. Боюсь открыть рот, чтобы не выплюнуть что-то, что испортит ей вкус этого ванильного сиропа. Только фиксирую, что сейчас, пожалуй, впервые слышу от жены, что она хочет переехать в дом. До этого она всячески этот процесс саботировала.

Мы заходим в домик. Здесь тепло и пахнет свежим спилом. Большая кровать, камин (электрический, правда, но вид создает), тканые широкие дорожки на полу. И свечки вокруг — я ебал, блядь, в деревянном доме.

Надя идет в ванную, шуршит там водой.

Я сажусь на край кровати, расстегиваю рубашку. Голова тяжелая от алкоголя, но ясности нет. Есть только тупая, ноющая тоска.

Жена выходит. На ней что-то тонкое, короткое и почти прозрачное. Волосы распущены, воздух вокруг надушен так, что меня лупит в легкие с расстояния в пару метров. Выражение лица такое, что любому мужику в пору молиться, что на него смотрят вот так даже спустя шесть лет брака.

Она старается быть желанной. Подходит впритык, становится между моих ног.

Обвивает руками мою шею.

— Я так соскучилась по нам, — шепчет слегка наигранно, как будто повторяет красивую фразу из какого-то фильма. Или я просто уже пиздец как перегибаю палку, пытаясь придать всему, что она делает, оттенок фальши? — Помнишь, как раньше? Мы сутками из кровати не вылезали.

Тянется.

Целует.

Ее губы податливые и влажные.

И абсолютно, смертельно скучные.

Я сижу, не шевелясь. Даже обнять ее не могу, потому что ладони лежат на коленях, как приколоченные. Мозг орет благим матом, что вообще-то самое время исполнить супружеский долг, но тело посылает его на хуй и объявляет забастовку.

— Надь, я чёт пиздец устал, — чтобы не обидеть ее, отстраняюсь не так резко, как на самом деле хочется. — Давай спать.

В ее глазах мелькает раздражение, которое тут же сменяется решимостью.

— Ну нет, Манасыпов. — Надя кладет ладони мне на плечи, толкает, заставляя лечь на спину. — Ты просто напряжен. Я помогу, я же знаю, как ты любишь…

Начинает целовать мою шею, спускается ниже, расстегивает пуговицу на джинсах.

Двигается ловко и плавно, как вода, делает все правильно, да, именно так, как я люблю.

Технически — безупречно.

Но меня здесь нет.

Я смотрю в потолок, на деревянные балки, и чувствую себя трупом, над которым проводят реанимацию. Член встал — тело выполнило свой основной рефлекс — но я просто тупо отрубился. По ощущениям — полный штиль.

Надя старательно сосет и дрочит, но я тупо нихуя не чувствую, никак не реагирую.

Кажется, чем больше она пытается — тем больше шансов, что на хер свалит не только моя голова, но и эрекция.

Блядь.

Надя старается еще минуту. Потом замирает. Поднимает голову и смотрит на меня полными паники глазами.

— Руслан, что… происходит? Ты меня не хочешь? — ее голос дрожит.

— Я же сказал, что устал. — Резко сажусь, отодвигаю ее за плечо и застегиваю штаны.

Просто супер — я теперь даже супружескую программу «сунул-кончил-вынул» отыграть не могу. И от этого раздражаюсь еще больше. Становлюсь злее. Какой-то замкнутый круг.

— Не ври мне! — выкрикивает она, отчаянно закидывая на плечи спавшие бретельки ночнушки. — Что не так, Руслан? Что, блядь, случилось?!

— Не ори, — предупреждаю на последнем полудохлом нерве. — Тебе же вроде нервничать нельзя.

— Я нервничаю, потому что я для тебя из трусов выпрыгиваю, изображаю последнюю шлюху, а ты даже…! — Ее прорывает чем-то громким и истеричным, что явно копилось весь день и, может, не только сегодняшний. — Ты даже не понимаешь, да? Что смотришь сквозь меня! Я из кожи вон лезу, чтобы сохранить нашу семью, а ты просто великодушно присутствуешь!

— Я предлагал развестись еще год назад! — Блядь, вот нахуя я говорю это беременной истерящей бабе? — Надь, ложись спать. Я реально тупо устал, всю неделю на ногах. Дай посевную закончить.

— У тебя кто-то есть? — Она прищуривается, подбегает, бьет меня в плечо. — Скажи мне! Ну давай, Манасыпов, скажи! Ей лет двадцать? Это та малолетка с выставки?! Седина в бороду — бес в ребро?!

О какой она выставке и о какой малолетке — я в душе не ебу.

И какая, нахуй, седина?! Мне тридцать шесть, я ебаться хочу сутками напролет — просто, сука, не с ней! Не. С. Ней!

Но прямота вопроса ощутимо лупит в челюсть, а вдогонку прилетают еще и полные слез и в потоках туши глаза жены.

— Ты сейчас хуйню несешь, Надь. Я работаю как проклятый, чтобы у тебя все было, а ты мне мозг выносишь своими фантазиями.

Встаю.

Мне нужно уйти, срочно, прямо сейчас.

Иначе я пошлю ее на хер. Или скажу правду. И то, и другое — конец.

— Куда ты? — Жена хватает меня за руку.

— Курить.

— Не уходи! Руслан, пожалуйста! Давай… поговорим!

— Отстань, Надь. — Вырываю руку. Намерено грубо. Я — мудак, это аксиома. — Просто дай мне, блядь, пять минут покоя.

Я выхожу на крыльцо, хлопая дверью так, что, кажется, дрожат стены.

Сбегаю по ступенькам, иду к машине. Опираюсь на капот.

Руки трясутся так, что я даже сигарету достаю только с третьей попытки.

Сука. Сука. Сука.

Как черт злюсь на жену за истерику.

Злюсь на Солу — за то, что я теперь даже потрахаться нормально не могу.

Но больше всего злюсь на себя — сразу вообще за все. За каждый проёб, который привел меня в эту точку.

Достаю телефон. Экран светится в темноте. как маяк.

Открываю сообщения, вбиваю ее номер — на память, блядь, вызубрил, как отличник! Пальцы летают по клавиатуре, пока набираю ей злое, пьяное сообщение: «Я сегодня не трахнул жену, потому что хотел трахнуть тебя. Хочу тебя, сука. Каждое утро в душе удрачиваюсь, вспоминая, как ты на мне скулила. Надеюсь, ты от этого счастлива!»

Смотрю на этот поток сознания, вдруг остро понимая, что написал чистую правду и признание в поражении.

Палец зависает над кнопкой отправки.

Секунда. Две. Боковым зрением замечаю, что в доме гаснет свет — Надя легла спать. Или плакать в подушку.

Стираю сообщение — методично, букву за буквой, уничтожаю улики собственной слабости. Вместо этого открываю галерею. Да, я идиот, но я нашел ее фото трехлетней давности на каком-то сайте дизайнеров — на нем у Солы другая стрижка и цвет волос, но мне плевать. Пообещал себе, что посмотрю — и удалю, потому что это бомба замедленного действия. Но не смог удалить тогда, и не могу сейчас. Пялюсь на ее тонкий профиль, шею, вспоминаю, как вгрызался в эту кожу зубами. Пытаюсь вызвать в себе злость, презрение, что блядь, угодно, кроме этой щенячьей тоски.

Наверное, во мне говорит алкоголь — много алкоголя — потому что в голове появляется дурная мысль позвонить Серёге и все ему рассказать. Вот так с ноги ввалиться в его счастливую жизнь: «Привет, Серега, как дела? Кстати, а я твою жену дважды выебал!»

Совсем сдурел, блядь.

Я стою в темноте, под соснами, бухой, злой и несчастный. Смотрю на открытый журнал звонков — по иронии судьбы, телефон Морозова в первой пятерке. Мы о чем-то трындели сегодня утром.

Вспоминаю, как она покраснела, когда требовала все забыть. Когда признавалась в любви мужу и как хочет сохранить семью.

Ты же плакать будешь, да, мстительница?

Блокирую телефон и с силой швыряю его на пассажирское сиденье через открытое окно.

Даже в своем желании все разрушить, я, сука, ее берегу. Больше, чем свою жену. Больше, чем самого себя.

Я сползаю по колесу вниз, сажусь на холодную землю, прислонившись спиной к металлу.

Закрываю глаза, пытаясь кое-как утихомирить хаос пьяных мыслей.

Побег не удался. Тюрьма переехала вместе со мной.

С Надей мы «миримся» на следующий день, хотя я почти всю ночь слоняюсь по лесу и пытаюсь найти какой-то выход из всего этого дерьма. Перед глазами красным пульсировала табличка на выход с огромными красными буквами «РАЗВОД». Ей-богу, когда замаячил рассвет, я был морально готов зайти в домик, разбудить жену и сказать ей, что так больше не может продолжаться, что мы в итоге превратимся в ту пару, которая так бурно разводится, что об этом расскажут с главных экранов страны. Но потом вспомнил о ребенке. О том, что ей же нельзя нервничать, да? Что я вообще ни хрена не понимаю о том, в каком она теперь состоянии, и мне нужен адекватный врач, который посмотрит мою жену, объяснит мне на пальцах все о ее положении и какие шаги я могу сделать. Возможно, свалить в недостроенный дом — не такая уж плохая мысль? Надежда туда точно не переедет, а несколько месяцев, пока мы будем жить раздельно, она привыкнет, что меня нет рядом, и мое предложение о разводе прозвучит… логично и правильно?

Но и мысль о доме пришлось вышвырнуть на помойку, потому что там — Сола.

А я же, блядь, слово дал — купеческое, сука! — что не буду пытаться с ней увидеться, что исчезну из ее жизни.

На фоне полного раздрая в башке, даже наступившая середина недели проходит почти на «лайте», хотя среда — это всегда день-пиздец, потому что все косяки, которые не вылезли в понедельник, решают, что пора устроить парад.

Я сижу в переговорке своего офиса, напротив меня — представитель зернотрейдера, скользкий мужик в очках без оправы, уже битый час убеждающий меня в том, что цена на фьючерсы упала и мне нужно подвинуться.

Я его почти не слушаю. Разглядываю его дорогие часы, идеально выбритую щеку и думаю о том, что если он еще раз скажет слово «волатильность», я, пожалуй, пошлю его нахуй.

Я держусь.

Держусь уже, блядь, почти неделю.

Не пишу. Не звоню. Не проезжаю мимо ее офиса, хотя легко и даже на «законных» основаниях могу проехать неподалеку, чтобы хотя бы посмотреть на свет в ее окнах — из рассказов Надежды знаю, что Сола работает допоздна.

Я выстроил вокруг себя стену из работы, обязательств и чувства долга перед будущим ребенком. Убедил себя, что в «Гоголе» мы в тот день поставили большую жирную точку — договорились, что взрослые люди и хотим сохранить семьи. Что моя одержимость носит исключительно психологический характер.

На деле все это оказалось не более чем красивой теорией. Потому что на практике меня ломает как наркомана в завязке.

Телефон на столе вибрирует, прерывая монотонное жужжание трейдера.

На экране высвечивается «Морозов».

Странно. Мы созваниваемся, только когда на повестке серьезные вопросы или если случился какой-то форс-мажор. Для решения текущих вопросов хватает переписок в рабочем чате.

Я поднимаю руку, останавливая поток «волатильности».

— Да, — отвечаю коротко.

— Рус… — Голос Серёги звучит… неправильно. Высоко и сбивчиво. Я отчетливо слышу в нем панику. — Рус, привет, говорить можешь? Тут пиздец какой-то.

— Что случилось? — Я напрягаюсь. Спина рефлекторно выпрямляется, мышцы каменеют. — Элеватор? Налоговая?

— Нет… Сола.

Ее имя бьет под дых, мгновенно выкачивая из переговорки весь воздух.

— Что с ней? — Мой голос падает на октаву, становясь тихим и страшным. Трейдер напротив перестает перебирать бумажки и вжимает голову в плечи.

— Она позвонила только что… Плачет, ничего толком не понятно… Короче, в ее новую студию, ну, в то помещение на Дворцовой… вломились какие-то ублюдки.

— Кто?

— Я не знаю! — Сергей почти кричит в трубку. — Говорит, трое, какие-то быки. Требуют, чтобы она убиралась. Угрожают, что вышвырнут ее вещи. Рус, она там одна!

— Ты с ними говорил? — Хотя я уже знаю ответ на этот вопрос.

— Сола сказала, что они даже не стали…

Ну конечно не стали, блядь, ты бы еще разрешения спросил!

— Полицию вызвал? — Но и на этот вопрос ответ мне тоже заранее известен.

— Она говорит, они ржут над полицией! Говорят, у них какие-то документы, что помещение их… Я звоню нашему юристу, но он не берет… Я сейчас поеду туда, но мне через весь город, пробки… Я не знаю, что делать, Рус. Как с такими разговаривать? Если они ее тронут…

Я слышу, как дрожит его голос, слышу его беспомощность.

Сергей — гений цифр, стратег, отлично работающий мозг. Но он — человек цивилизации, верящий в силу закона и что любые вопросы можно решить словами. Морозов понятия не имеет, как разговаривать с людьми, у которых главный аргумент — кулак и монтировка. Он приедет туда, начнет качать права, ссылаться на статьи кодекса… и в лучшем случае его просто пошлют. В худшем — отправят в реанимацию с проломленным черепом.

Блядь, я же предлагал помочь, когда он заикнулся про студию. Я же, блядь, жопой чуял, что он не понимает, какие процессы на самом деле имеют гораздо большее значение, чем договор с риелтором.

Сука!

А сейчас Сола там одна. С тремя ублюдками.

Картинка вспыхивает в мозгу ярко и кроваво: она — маленькая и испуганная, на нее же только дунь — и переломится. И трое «быков», которые ей угрожают и пугают.

На глаза мгновенно опускается красная пелена.

Это даже не злость — это концентрированное бешенство. Первобытное, территориальное бешенство самца, на чью самку посягнули.

Плевать, что она не моя.

Плевать на договоры, на Надю, на моего друга и партнера.

Прямо сейчас имеет значение только одно — кто-то обижает мою Мстительницу.

— Так, стоп, — безапелляционно обрываю панику Сергея. — Никуда не едь — ты все равно не успеешь, и толку от тебя сейчас ноль. Сделаешь только хуже.

— Но я не могу…

— Я сказал — стоп! — рычу в ответ на его тупое геройство. — Я в офисе, в центре, мне ехать десять минут. Я разберусь.

— Рус, но…

— Скажи ей, пусть не отсвечивает, я скоро буду.

Хотя на самом деле мне хочется самому ее набрать, успокоить, попросить дать трубку кому-то из ее обидчиков и в трех словах сделать так, чтобы он обосрался за всю компанию. Но она же там напугана — такая «цыганочка с выходом» доведет ее до сердечного приступа.

Я сбрасываю вызов.

Встаю.

— Руслан Викторович, мы не закончили… — напоминает трейдер, приподнимаясь со своего места мне навстречу.

— Переговоры окончены, — отрезаю без права на дальнейшие возражения, даже не глядя на него. — Цена остается прежней. Не нравится — ищи дураков в другом месте.

Выхожу из кабинета, на ходу хватая ключи от машины. Секретарша шарахается от меня, вжимаясь в стену — наверное, видок у меня сейчас не очень дружелюбный.

Плевать.

Я сажусь в «Гелик».

Дворцовая. Я знаю это здание. Старый фонд, высокие потолки, лакомый кусок. Неудивительно, что кто-то использует его, как наживку для таких как Морозов. Это же классическая схема, сначала у них отжимают цену аренды на год вперед, а потом «неожиданно» являются хозяева с липовой бумажкой и начинают «не очень вежливо» просить освободить помещение. Обычно достаточно просто громко и эффектно высказанной угрозы переломать ноги и комментария о том, что вообще-то они в курсе домашнего адреса и если что — готовы заглянуть в гости без предупреждения, если вдруг захочется решить вопрос через полицию. В нашем городе до сих пор иногда решают вопросы методами девяностых, если видят, что имеют дело с оторванным от жестокой реальности одуваном.

Я вдавливаю педаль газа.

Мне ехать десять минут, но я планирую успеть за пять.

Я еду не спасать жену друга и не выручать партнера.

Я еду убивать тех, кто посмел косо посмотреть на мою женщину.

Потому что в эту секунду, сжимая руль до побелевших костяшек, я предельно честен с собой: она — моя.