Глава двенадцатая: Руслан

Цирк — лучшее определение происходящему.

Я сижу в первом ряду этого элитного, блядского цирка и наблюдаю за представлением.

«Билеты» стоили дорого — цену моей грешной душонки и остатков совести.

К ресторану ноль претензий — здесь норм, уютно, без пафоса и достаточно пространства, чтобы поместились все человек пятьдесят гостей.

Но здесь столько белых цветов, лент и свечей, что у меня челюсти сводит от оскомины.

А еще от того, что я прекрасно помню — это все помогала организовать та самая подружка Солы, с которой ей якобы изменил Серёга, и из-за этого Сола оказалась подо мной.

Ирония судьбы разлита здесь в воздухе гуще, чем углекислый газ.

Я делаю глоток виски — огромный квадратный кусок льда глухо стучит гранями об стенки стакана. Алкоголь обжигает горло, но не тушит пожар внутри.

Мой взгляд все время тянется к «юбилярам»: они стоят в центре зала, принимают подарки и даже синхронно улыбаются. Идеальная пара с обложки «Досуг и уют» (или какой-то такой же хуеты).

Он берет ее за руку, переплетает пальцы.

Она подвигается ближе, трется об его плечо — своим.

Сука, меня адски бомбит от этого спектакля.

Каждый раз, когда Серёга до нее дотрагивается, у меня внутри как будто срабатывает детонатор.

Это больше, чем ревность.

То, что я чувствую — это слепая, лишенная логики ярость собственника, на глазах у которого лапают его вещь.

Она — моя. Я знаю это с той секунды, как вошел в ее студию и разогнал шакалов.

Я видел, как она смотрела на меня тогда — как на единственного мужика в мире, способного ее защитить. А сейчас я сижу в ебучем зрительном зале и медленно зверею от того, как этот «интеллигент» обнимает ее за плечи.

Воспринимать Морозова как партнера и друга с каждым днем становится все сложнее.

Какая нахуй дружба, если я хочу поебаться с его женой?

— Рус, посмотри, какая милота, — Надя обкручивает обе руки вокруг моего локтя, кладет голову на плечо и слишком наигранно вздыхает. Она сегодня в ударе — надела свободное платье и, кажется, даже официанты в курсе, что она готовится стать матерью, хотя живота еще нет и в помине. — Боже, я тоже так хочу, когда у нас будет десять лет! Большой праздник за городом, и фонарики, и чтобы нам так же писали пожелания на салфетках, и…

— У нас так не будет, Надь, — перебиваю ее буйные фантазии.

— Что? Почему? — Улыбка стремительно сползает с ее лица, взгляд наполняется паникой.

— Потому что я не люблю показуху.

Я отворачиваюсь.

Пытаюсь за что-то зацепиться взглядом, чтобы не смотреть на «хозяйку вечера».

Но в этом ресторане все настолько элегантно, что даже обычной мазни на стенах нет.

Гости тоже как на подбор — прилизанные, аккуратные. Вот тот мужик, который корчит из себя мачо, сто процентов расплачется, если его тачка встанет на дороге. А бриллианты на вон той кукле точно не настоящие.

Меня хватает минут на пять (может, и меньше), а потом взгляд снова находит Солу.

На ней длинное темно-зеленое платье, из какой-то ткани, которая течет по фигуре, как вторая кожа. Спереди — глухой воротник, все прилично, хоть в монастырь. Но я вижу, как ткань обтягивает ее грудь, и помню, как эти соски твердели у меня во рту. Мысленно громко матерюсь и забрасываю ногу на ногу.

Сола поворачивается, чтобы принять очередной букет — и я вижу вырез на спине.

Глубокий, до самой поясницы.

Голая, беззащитная полоска позвоночника.

Во рту пересыхает. Хочется подойти, положить ладонь на эту ямку внизу спины и сжать. Так, чтобы она выгнулась, и, наконец, перестала улыбаться этой приклеенной улыбкой.

Ты же его надела, потому что я попросил?

Ведущий, какой-то напомаженный хлыщ, берет микрофон.

— А сейчас, друзья, внимание на экран! История любви наших героев!

Гаснет свет, на стене загорается проектор.

И начинается пытка.

На огромном экране мелькают десятки и десятки фотографий. Вот они студенты, вот свадьба. Вот они в горах, на море, в парке. Везде — вместе. Везде — счастливые.

Сергей смотрит на жену с таким обожанием, будто она центр его Вселенной.

Она смотрит на него с нежностью, и между ними везде — физический контакт — держатся за руки, обнимаются, даже когда сидят на песчаном берегу — бедра прислонены друг к другу.

Я смотрю на экран с ненавистью и хочу разбить проектор.

Уничтожить доказательства того, что у нее было прошлое.

Огромное светлое прошлое, в котором меня не было.

А почему не было? Я пытаюсь вспомнить все, что Серёга рассказывал о жене — и не могу. Ну, потому что о личном мы треплемся крайне редко. И потому что даже когда заходит разговор — я слушаю вполуха. Когда он собрался жениться, я даже не особо понимал, на ком и нафига ему это в двадцать шесть лет. Поржал от души, сказал, что жениться по залёту — такое себе. Он мой юмор не оценил, и мы тогда впервые в жизни серьезно посрались. Поэтому на свадьбе меня не было — ебал я в рот туда приходить, когда он в последний момент решил взять шафером какого-то хориста (может, и нет, но на фотках тот «шнурок» выглядел так, словно ему яйца прищемило).

Потом, конечно, помирились.

А сейчас я думаю, что, если бы пришел на свадьбу… то украл бы невесту по-настоящему.

Или нет — потому что в том возрасте меня такие тонкие и звонкие не впирали. Я любил таких, как Надя — которую невозможно не заметить, потому что блестит и переливается. Мне тогда до усрачки хотелось именно таких — желательно, каждый день разную.

Мой взгляд падает на Солу, на то, как отчаянно она вцепилась в Серёгину руку, будто боится упасть в пропасть. Она слегка разворачивает голову, точно так же как и я, ведет взглядом по залу, видимо, чтобы не смотреть на экран.

А потом смотрит на меня.

Так резко поворачивает голову, что вариант «получилось случайно» можно сразу исключить.

Смотрит, как ко мне прижимается Надя.

Как руки жены держат мой локоть.

Как она тянется губами к моему уху, вроде бы чтобы что-то сказать, а на самом деле зачем-то засовывая туда язык. Хотя и говорит тоже — что хочет поскорее домой, потому что я сегодня слишком сексуально выгляжу и меня хотят все бабы в зале.

Пальцы Солы на рукаве пиджака Морозова сжимаются, сжимаются и сжимаются.

Становятся почти белыми от напряжения.

Я чувствую мрачное удовлетворение от того, что хотя бы не один в этом зале подыхаю от ревности.

Хорошо. Страдай, девочка. Тебе полезно.

После того, как снова загорается свет, зал взрывается аплодисментами и криками «Горько!»

Блядь. Серьезно?!

Сергей поворачивает ее к себе.

Обнимает за талию.

Наклоняется.

Все происходящее похоже на какое-то артхаусное кино, которое персонально для меня крутят на замедленной скорости, чтобы каждый кадр точно прошел через мое нутро, как ржавая спица.

Я сжимаю стакан так, что он вот-вот лопнет и осколки вонзятся мне в ладонь.

Не смей. Не смей ее целовать.

Он целует — по-хозяйски, нежно и долго, подбадриваемый восторженными гостями.

И Сола ему отвечает — кладет руки на плечи, дает себя лапать как ему захочется, как будто они, блядь, в трех шагах от спальни.

Пиздец.

Блядь, блядь!

Я залпом допиваю виски, с силой опускаю его на стол. Грохот пустого стакана тонет в овациях.

— Руслан…? — Надя тянет меня за локоть, пытается развернуть к себе.

Я нехотя поддаюсь, потому что в эту минуту испытываю разъедающую меня изнутри «гамму чувств» — от острой мазохистской потребности сидеть и смотреть, как мой друг засовывает язык в горло своей законной жены, до желания встать и свалить, и не смотреть на этот блядский цирк, пока у меня не начала хлестать кровь из глаз. Подарок «молодым» (я даже не знаю, что — покупала Надежда) мы уже вручили, Морозову клешню со скупыми пожеланиями «всего» я уже пожал. Наше исчезновение сладкая парочка даже не заметит.

— Ру-у-у-ус, — тянет жена, перехватывая мое лицо за щеку и наклоняя его к своему с очевидным намерением поцеловать. — А помнишь, как на Дне Рождения Тихоновых?

Не помню, но вслух ничего не говорю. Просто резко отвожу голову в сторону, не давав себя поцеловать, и снова смотрю.

Ковыряю свою ебучую сердечную рану так настырно и прилежно, что кажется, оттуда скоро хлынет гной моих дурных мыслей.

И когда кажется, что все — пытка кончилась и Морозов, наконец, отлепился от ее губ, скоморох-ведущий объявляет танец молодых.

Под какую-то сладенькую до оскомины мелодию, они выходят в центр.

Я прикрываю глаза, считаю до трех и заклинаю себя встать и уйти. Но когда отсчет заканчивается — открываю глаза и продолжаю смотреть, как под гипнозом.

Сергей кладет руку ей на спину — прямо на голую кожу, и уже от одного этого мои кишки как будто заливают битым стеклом. Но потом его пальцы скользят по ее позвоночнику и лопаткам.

Он гладит ее.

Ласкает.

Публично.

Законно.

В моей голове взрывается осколочная граната, перемешивая мозги в ни на что не годную кашу. Опускаю взгляд на собственные ладони, в которых вспыхивает фантомное воспоминание нашего с Солой секса в моей тачке. Я помню ее спину, помню, как она покрылась испариной, потому что в салоне было тесно и душно. Я бы счесал себе кожу щеткой по металлу, если бы это помогло забыть, но… нет, не поможет.

Сергей опускает голову к щеке Солы.

Ниже, как будто собирается у всех на глазах целовать ей шею.

Ту, на которой я точно оставил след от зубов. Мой она прятала, а его? Гордо выставит на обозрение?

Он сжимает ее сильнее, буквально вдавливает в себя.

Блядь, не трогай мое!

Ты ее нихуя не знаешь, придурок. Думаешь, что она вся такая — сладенькая милая тихая женушка? Это просто фантик, долбаный ты идиот!

А я знаю, как она кричит, когда скачет на моем члене. Как течет, как царапается.

Я знаю, какая она горячая и испорченная.

Настоящая.

И я знаю, что хочу забрать ее из этого глянцевого ада в наш — грязный, но настоящий, и пусть еще раз скажет, что любит мужа. Пусть только попробует.

Морозов делает разворот в танце, разворачивается спиной к нам.

Наши с Солой взгляды бьются поверх плеча ее мужа.

Глаза у нее почти черные от расширенных зрачков.

В них паника. И боль — потому что жена продолжает тереться об меня, как кошка.

И еще — темное желание, которое она так старательно прячет, но которое я чую, как псина, даже через весь зал.

Ей так же хочется поебаться со мной, как и мне — с ней.

Я прищуриваюсь. Сжимаю челюсти так сильно, что скрипит зубная эмаль.

Да, мстительница, я на грани. Ты, блядь, доигралась. Я сейчас встану, подойду и вырву тебя из его рук. И ебись оно все конем!

Сола резко останавливается, прижимает ладонь к горлу.

Что-то говорит Сергею и настойчиво, преодолевая его явное сопротивление, вырывается.

Музыка играет достаточно громко, но я все равно слышу обрывки ее сдавленного голоса — пиздит ему, что закружилась голова и ей нужно на минуту отойти в туалет.

Она почти сбегает из зала — в сторону выхода на террасу.

Сергей остается стоять, растерянно глядя ей вслед.

Я жду.

Раз. Два. Три.

Десять секунд, чтобы не выглядеть подозрительно, но это самое длинное время ожидания в моей жизни.

— Я курить, — бросаю Наде, не глядя на нее.

— Руслан… — она пытается удержать меня за рукав пиджака.

— Я. Сказал. Курить.

Встаю и иду за Солой.

Иду убивать. Или умирать. Похуй.

Я ее запах, блядь, как волк чую уже в коридоре — запах страха и возбуждения.

Ай, как жаль, что я уже почуял кровь и останавливаться точно не собираюсь.