Глава четырнадцатая: Сола

В нормальных семьях воскресенье обычно пахнет блинчиками или сырниками, ленивым сексом и прогулками в парке. В моей семье этот день обычно пахнет валерьянкой и особенным, совершенно невыносимым для меня запахом квартиры моей свекрови.

Воскресенье, за крайне редкими исключениями — ее день. Все поводы, по которым нам с Сергеем официально разрешается там не появляться, четко регламентированы, согласованы и обжалованию не подлежат. Само собой, меня ни на каком этапе к этому процессу не допустили — просто поставили перед фактом.

Воскресенье разрешается пропускать, если Сергей лежит при смерти (если я — не считает). Или если он в командировке — тогда мне разрешается не ездить к его матери. Хорошо хотя бы то, что он не настаивает на моих к ней визитах без его сопровождения. Хотя иногда мне кажется, что он делает это не из большой любви ко мне, а просто здраво понимая, что при зашкаливающем уровне нашей с ней «любви» друг к другу, однажды все-таки дойдет до членовредительства.

Так что сегодняшний визит к Ирине Витальевне ничем не отличается от всех предыдущих встреч. Кроме одного «но» — на нашем юбилее ее не было.

Официальная версия — подскочило давление. Неофициальная, которую знаем мы оба, но вслух не произносим — она не считает наш брак поводом для праздника. Десять лет для нее — это не достижение. Это десять лет, потраченных ее золотым мальчиком на «не ту женщину».

Я смотрю в окно машины на проплывающие мимо серые панельки спального района.

У меня заранее появляются неприятные рези в желудке — есть то, что готовит мать Сергея, я просто не могу. Мой отец был диабетиком, поэтому мама всегда готовила в формате «лайт». Отец моего мужа был военным, любил хорошо поесть и выпить.

— Ты какая-то бледная, — замечает Сергей, накрывая мое бедро ладонью.

Это прикосновение ощущается, как клеймо даже через плотные джинсы, но за эту неделю я так себя выдрессировала не дергаться и носить «каменное лицо», что не подаю виду. Просто смотрю, как он слегка сжимает пальцы. И на широкую полоску желтого золота на безымянном. Почему-то на ум приходят слова подружек о том, что разные обручальные кольца — плохая примета. У нас с Сергеем они абсолютно не похожи — у него простое, мужское, со слегка заостренными гранями, у меня — белое и розовое золото, дорожка бриллиантов. Целых десять лет я даже не вспоминала эту глупость, потому что чихать хотела на всякие дремучие суеверия.

Но вот же…

— Сола? — Голос мужа возвращает меня в реальность.

— Я в порядке, просто немного не выспалась. — Я начинаю возиться на сиденье, и слегка шевелю бедром, под предлогом того, что нужно достать планшет из сумки. Даю понять, что собираюсь положить его на колени, и Сергей нехотя убирает руку. — Неделя была сумасшедшая.

Это отчасти правда — я взяла еще пару проектов, чтобы под завязку забить голову работой и чтобы дома у меня был повод допоздна сидеть на кухне, обложившись ноутбуком, планшетом и блокнотами, лишь бы не идти в кровать.

— Мне не нравится, что ты так много работаешь, — осторожно, деликатно (боже, каждый раз он словно нарочно это делает!) озвучивает протест муж. — Я хорошо зарабатываю, у нас есть финансовая подушка. Ты можешь работать просто ради удовольствия, а не загоняя себя, как тягловую лошадь.

— Ты же знаешь, что я не люблю сидеть без дела, — пожимаю плечами, стараясь в эту минуту смотреть не на него, а куда-то в сторону, поверх его плеча.

Я теперь все время так смотрю.

Из страха, что он разгадает мое вранье.

Но больше — из-за чувства стыда.

Точнее — его странной, тающей буквально на глазах, концентрации в моей крови.

— Ну вот и отдохнешь. — Сергей, не заметив моей лжи, улыбается. — Мама пирог испекла. Твой любимый, с капустой.

Мой «любимый» пирог с капустой — это кулинарное оружие массового поражения. Тяжелый, с толстым слоем теста и капустой, зажаренной до состояния хрустящей соломки. Мой желудок его терпеть не может, потому что переваривает этот ком еще минимум несколько дней, но я киваю, как и положено хорошей жене.

Иду на этот эшафот с улыбкой.

Квартира Ирины Витальевны встречает нас запахом лекарств и той самой капусты.

Когда Сергей начал хорошо зарабатывать, первым делом он обустроил быт своей матери — мы еще снимали «однушку», а у Ирины Витальевны уже были свои собственные шестьдесят квадратов в новостройке с красивым видом на парк. Потому что «мама воспитала из последних жил». Я попыталась вставить что-то о том, что одинокой женщине незачем столько жилплощади и что можно выбрать что-то скромнее, а на сэкономленные деньги сделать первый взнос за ипотеку для нас. Сергей сначала вроде бы даже прислушался, но после очередного визита к маме все отмоталось назад. Потому что… мама.

Кажется, это был последний раз, когда я пыталась бросить тень на их крепкую связь.

И вот, спустя годы, эта красивая квартира с современной планировкой, превратилась в портал в девяностые. Большую часть мебели она просто скупила со вторых рук, а в серванте за стеклом появился «иконостас» тяжелых хрустальных салатников и семейство рыбок.

Едва переступив порог, я ощущаю себя на экскурсии в музей ушедшей эпохи с главным экспонатом в лице хозяйки, встречающей нас в коридоре в клетчатом переднике и со взглядом, который в первую очередь ищет во мне недостатки, а уже потом — проверяет температуру тела единственного любимого сына.

— Здравствуй, Сереженька, — Ирина Витальевна целует его в щеку, и ее лицо на секунду смягчается. — Похудел-то как! Совсем тебя жена не кормит?

— Мам, я скоро на диету сяду, ну перестань, — смеется Сергей.

— Здравствуй, Соломия. — Она поворачивается ко мне, и улыбка испаряется с ее лица со скоростью звука. — Пирог почти готов.

— Пахнет вкусно, — говорю из вежливости. Слава богу, большего от меня не требуется.

Мы садимся за стол, накрытый с той «старой» щедростью, которая граничит с пищевой агрессией: салаты, нарезки, холодец, горячее — все должно быть съедено, иначе нанесешь смертельную обиду хозяйке.

— Ешьте, ешьте, — приговаривает она, накладывая Сергею огромную порцию картошки. — А то совсем прозрачные стали. Работаете много, а толку? Все деньги, деньги... А жизни-то и нет.

Я ковыряю вилкой «оливье». В нем много горошка, который я терпеть не могу.

— Как юбилей прошел? — спрашивает свекровь, не глядя на меня. — Снова в кредиты влезли, чтобы пыль в глаза пустить?

— Мам, ну не начинай, — пытается сопротивляться Сергей. — Я же говорил, что хорошо зарабатываю, какие кредиты? Просто захотел устроить праздник для лучшей женщины в моей жизни.

Я мысленно втягиваю голову в плечи, заранее предчувствуя, что сейчас будет.

Говорить о том, что никто — в первую очередь я сама! — не влез бы ради показухи в кредиты — абсолютно бессмысленно. Мать Сергея вбила себе в голову, что все, что ее сын делает для меня — он делает это в ущерб себе. Тот факт, что я тоже работаю и неплохо зарабатываю, она просто выносит за скобки, в нужный момент просто сказав что-то вроде: «А ты на работу уже вышла, Соломия?» Как будто это случилось вчера, а не сразу после того, как я закончила университет.

Сейчас же мой хороший искренний муж сказал две самых ужасных (в глазах его матери) крамолы: во-первых — он озвучил, что идея с годовщиной нашей свадьбы принадлежала ему, во-вторых — назвал меня «лучшей женщиной в его жизни».

В-третьих — не существенно, но все же — в повисшей за столом тишине цокот вилки, которой я выковыриваю на край тарелки проклятый горошек из салата, звучит как набат.

— Жаль, ты не смогла прийти, — продолжает Сергей, абсолютно ничего не замечая. Накрывает мою лежащую на колене ладонь — своей, чуть-чуть сжимая. — Ресторан просто отличный. Итальянский. Тебе бы понравились равиоли со шпинатом.

Господи.

Даже я знаю, что его матери не может понравиться ничего, что нельзя найти в «Книге о вкусной и здоровой пище». Если бы я не знала мужа как свои пять пальцев, то решила бы, что он нарочно ее бесит.

— Равиоли? Снова какая-то модная еда и порция размером с наперсток за цену килограмма свинины? — фыркает Ирина Витальевна. — Ерундой маетесь только. Лучше бы на эти деньги что-то полезное сделали. Ремонт, например. Или на здоровье отложили. Сейчас время такое, все дорого. А вы все прыгаете, как стрекозы.

Я молчу. Я научилась этому за десять лет. Молчать, кивать и считать про себя до тысячи, потому что до ста уже давно не спасает.

— У нас все есть, Ирина Витальевна, — говорю ровно, отодвигая тарелку от себя с выразительным намеком, что есть я это больше не буду. — И ремонт, и здоровье.

— Здоровье? — Свекровь цепляется за это слово, как питбуль. — Ну, дай-то бог. Только вот что-то результатов этого здоровья не видно.

Началось.

Я чувствую, как две ложки оливье в моем желудке превращаются в токсин.

Этот сценарий мне хорошо знаком: в первом акте будет заход издалека, во втором — примеры «успешных» детей подруг, а потом — выстрел в упор, в меня.

— Вчера Лену встретила, — Ирина Витальевна резко собирает со стола посуду и с грохотом ставит в центр здоровенный «наполеон» — Сергей его любит, а меня мутит просто от одного вида. Муж встает, помогает поставить чашки на стол. — Дочку Мальщуковых. Помнишь ее, Сережа? Такая полненькая была в школе. Так вот, третьего родила! Мальчика. Счастливые такие, коляску купили... А ведь они моложе вас на пять лет.

— Мам, мы рады за Лену. — Сергей вздыхает. — Давай не будем начинать.

— А что я такого сказала? — Свекровь раздраженно дергает плечами. — Я просто рассказываю новости. Жизнь идет, Сереж. Люди живут, семьи строят, детей рожают.

Наливая мне чай, бросает в меня быстрый, колючий взгляд.

Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что не слушаю — и пытаясь не слушать. Какая разница, если ничего принципиально нового она все равно не скажет? Разве что придумает новое определение для моего статуса «плохой, не рожающей жены». А то «будешь старородящей» уже как-то до неприличия затерлось, непорядок.

— Сейчас медицина шагнула вперед, — продолжает разглагольствовать Ирина Витальевна, отрезая Сергею чуть ли не половину гигантского торта... — Если твоя жена больная, Сергей, то стесняться не нужно — нужно лечиться.

Она давно перестала стесняться говорить обо мне в третьем лице. Особенно подчеркнуто это делает, когда разговоры заходят о детях.

— Мама! — Сергей откладывает вилку. — Сола здорова. Мы оба здоровы. Мы просто пока не планируем, хотим еще пожить для себя.

— Для себя? — Свекровь всплескивает руками. — Десять лет для себя?!

— Даже если и двадцать — это не ваше дело, — говорит та часть меня, которой категорически не нравится роль молчаливого болванчика. — Если хочется понянчить младенцев — попросите у Лены, раз у нее целых трое. Она не откажет, думаю.

Я чувствую, как рука Сергея выразительно крепко сжимает мои пальцы.

Знаю, что перешагнула черту, но в эту минуту мне отчаянно хочется, чтобы он не мою руку под столом тискал, а сказал что-то в пику своей матери.

— А ты, моя дорогая, лучше бы не старшим грубила, а задумалась над моими словами. Тебе сколько? Тридцать на носу? Часики тикают, милая моя. Женский век короток. Оглянуться не успеешь — и все, пустоцвет.

Я издаю непроизвольный смешок.

Вот оно — новое слово для «любимой невестки».

Пустоцвет.

— Она еще и смеется! — Ирина Витальевна цокает ложкой об сахарницу, падает на стул и начинает бубнить — именно бубнить: — Вот, ты им всю жизнь… помогаешь, учишь, а они…

Я выдергиваю ладонь из-под пальцев Сергея, смотрю на него, высоко вскинув брови.

Ну же. Скажи ей! Стукни кулаком по столу, потребуй больше никогда так не разговаривать с твоей женой! Защити меня — хотя бы от своей матери! Будь же мужчиной!

Но он этого не делает. Потому что хороший сын.

Сначала кладет ладонь мне на затылок, притягивая голову, чтобы поцеловать в лоб и шепнуть: «Сола, прошу тебя… она же просто старая больная женщина…» Потом встает, идет к матери, обнимает сзади, целуя ее в высокий начес.

Он выглядит таким виноватым, будто сам спровоцировал скандал.

— Мам, ну перестань. Давай сменим тему. Как там твоя рассада?

Он переводит тему и сглаживает углы. Он — хороший сын, который никогда не пойдет на открытый конфликт.

Руслан бы этого не потерпел.

Эта мысль вонзается в мой мозг слишком предательски, как будто все это время ждала, когда я потеряю бдительность.

Те три амбала в студии были гораздо, гораздо опаснее, чем эта стареющая женщина с ядовитым языком. С ними у Руслана разговор был короткий и конкретный. С ней бы он… наверное, ограничился парой слов. Или просто взглядом, после которого она бы подавилась и пирогом, и своими советами.

Мне становится душно. Беспомощность — моя и Сергея — выкачивает воздух из помещения, в котором остается только этот неприятный, приторно-сладкий запах заварного крема и негодования моей свекрови.

Я хочу куда-то деться — не знаю, телепортироваться на Луну без обратного билета?

Когда в висящей на спинке стула сумке коротко пару раз вибрирует телефон, я хватаюсь за этот звук, как за спасительную соломинку. Просто чтобы отвлечься и получить индульгенцию не делать вид, что мне стыдно за свои слова.

Нет, не стыдно!

Я достаю телефон под столом, включаю экран.

С короткой припиской «Если что — таскаю их в кармане», фото мужской руки на фоне руля «гелика». Пальцы уверенно сжимают в кулаке клочок телесного кружева.

В мои ладони ударяет дрожь, а в щеки — раскаленная кровь.

Просто чудо, что телефон не валится у меня из рук.

И что Сергей продолжает стоять рядом с матерью, пока вслед за первым сообщением прилетает второе: «Ни хуя не выходишь у меня из головы. Где тебя подхватить?»

Я не могу продохнуть, потому что с торможением вдруг понимаю, что начинаю набирать сообщение в ответ — прямо под пристальным взглядом свекрови.

Быстро роняю телефон обратно в сумку и отворачиваюсь к окну.

Сердце колотится так, что, кажется, это слышно на всю комнату.

Не знаю, привыкну ли когда-нибудь к его грубой прямоте.

Не знаю, почему вдруг думаю о «нас» с какой-то дальней перспективой.

Почему не удалила его сообщения через секунду, потому что если Сергею вдруг захочется взять мой телефон… боже…

Но несмотря на сдавленное, словно тисками, горло, дышать мне становится легче. Как будто открыли настежь все окна.

Я чувствую еще одну порцию коротких вибраций.

Поджимаю губы.

Поглядываю на мужа и свекровь: под предлогом померить давление, Сергей уводит ее в гостиную. На самом деле — чтобы развести нас по разным углам ринга.

Выждав, пока их голоса станут приглушенными — даже если Ирина Витальевна ему сейчас сватает новую жену при живой «старой» — плевать! — достаю телефон, читаю новое входящее от Руслана: «Ебаться не обязательно — можно просто увидеться».

Я снова кусаю губу — на этот раз намеренно, до крови, чтобы наказать себя за улыбку в экран. В отражении она максимально идиотская.

Нужно удалить все, немедленно.

Нельзя отвечать.

Необходимо рвать, пока не поздно, пока между нами только животное, а не живое.

Но вместо того чтобы совершить единственно правильную вещь на свете — я совершаю еще одну неправильную.

Я ему отвечаю: «Не получится, я на семейной каторге».

Перечитываю сообщение, крепко жмурюсь.

Вот что случается, когда пишешь впопыхах, не взвесив и не обдумав. Потому что читается это буквально как «Я бы хотела с тобой увидеться, просто не могу».

Но самое страшное даже не вот эта тень за словами, а то, что я действительно так думаю.

Руслан читает сразу, и тут же отвечает: «Где конкретно?»

Мы правда будем это обсуждать?

Предпринимаю еще одну попытку удалить переписку — не получается.

Прячу телефон в сумку, но через секунду достаю снова.

Я: На Вокзальной, у свекрови.

+… … 9892: Прессует?

Я: Насилует пирогом с капустой и нравоучениями.

+… … 9892: Сергей что?

Я: Меряет давление матери, после моей варварской попытки огрызнуться.

+… … 9892: Сука, ебаный цирк!

Сразу после того, как меня укрывает иррациональная эйфория, случается резкий откат.

Настолько мощный, что я выключаю экран телефона и ссутуливюсь на стуле из-за адской тахикардии.

Господи, что я творю?! Жалуюсь любовнику на мужа! Это дно!

И снова — откат, на этот раз в ту сторону, где мне плевать на «кто есть кто», потому что здесь и сейчас, Руслан — тот, кто не осуждает мою злость. И он не скажет никакой фигни, типа, «потерпи, ну она же его мать».

Телефон снова вибрирует, на этот раз несколько раз подряд.

Я прислушиваюсь к голосам в гостиной. Видимо, Сергей заговорил матери зубы, потому что она перестала грузить его детьми и начала грузить рассадой и какими-то саженцами, которые ей срочно нужно купить и высадить.

Я беззвучно сцеживаю облегчение сквозь зубы. Боже, если бы только свекровь знала, что пока она там пытается отобрать у меня любимого сына, я здесь только этого и жду — датчики на тонометре явно пробили бы потолок!

Открываю переписку, читаю сообщения Руслана.

+… … 9892: Хочешь, заберу тебя оттуда?

+… … 9892: Позвоню Сергею, скажу, что панели отвалились и без тебя никак. Никто и не пикнет.

+… … 9892: Я буду возле 14 школы минут через пятнадцать.

+… … 9892: Сола?

Последнее сообщение приходит только что, пока я, как дурочка, сижу и воображаю: как откроется дверь, войдет Руслан — огромный и наглый, опасный, как волк в курятнике. Как он посмотрит на Ирину Витальевну своим тяжелым взглядом. И правда заберет меня так, что никто не посмеет встать у него на пути.

Даже мой муж.

Последняя мысль действует отрезвляюще, помогает развеять дурацкую розовую сахарную вату в голове.

Ты, блин, серьезно сидишь тут и мечтаешь, как один женатый мужик заберет тебя на глазах у мужа из дома свекрови? Серьезно, Сола?!

Я окидываю квартиру свекрови пристальным взглядом, пытаясь счесать об эту затрапезность налет дурацких фантазий со своего здравого смысла. Кручу обручальное кольцо на пальце. Вспоминаю, что у Руслана такое же.

И беременная жена в придачу.

Медленно-медленно трезвею.

Я: Хочешь устроить скандал?

+… … 9892: Хочу чтобы мое не трогали и не обижали.

— Мое, — шепчу вслух.

А ему, непослушными пальцами, пишу: «Я не твоя, Руслан»

Шаги за спиной заставляют меня нервно сунуть телефон в сумку и тут же начать мысленно костерить себя за то, что не удалила переписку и даже не сменила пароль. Вместо двух рациональных действий, совершила десяток тупых.

— Что-то срочное? — Сергей успевает заметить телефон в моей руке, садится рядом, пока его мать заново кипятит чайник.

— Это… работа, — откашливаюсь, чтобы спрятать панику в голосе.

— В субботу? — тут же вклинивается свекровь. — Сергей, твоя жена замужем за работой, а не за тобой. Немудрено, что…

— Мам, ну хватит.

На меня Сергей смотрит с мольбой: «Не отвечай, пожалуйста, не отвечай, помолчи…»

Я молчу. Глотаю этот яд. Снова.

Жду, пока свекровь триумфально расправит плечи — и снова заберет внимание Сергея, на этот раз, кажется, обсуждением нового забора на участке.

Я не слушаю — мне плевать.

Я ловлю момент, чтобы заглянуть в телефон. Под носом у мужа, ему достаточно будет просто чуть-чуть отклониться назад, чтобы увидеть переписку.

Но Руслан меня заражает своей смелостью на грани отсутствия тормозов.

Он меня много чем заражает — деструктивным, разрушающим мою жизнь.

+… … 9892: Он рядом? Говорить можешь?

Решив, что упасть ниже дна уже невозможно — отвечаю. Сейчас, когда мой муж сидит так близко, что я бедром ощущаю тепло его тела.

Я: Рядом. Не могу.

+… … 9892: Буду возле школы через 5 минут. Забрать?

Я: Нет!

Я кошусь на Сергея, чувствуя себя чуть ли не агентом британской разведки в глубоком тылу врага. И аккуратно, стараясь не привлекать внимания, отодвигаюсь. Теперь, если Сергею захочется до меня дотронуться, ему придется тянуть руку. После того, как мы с Ириной Витальевной побили горшки, он не рискнет делать это у нее на глазах — за десять лет я знаю его, как облупленного, каждую повадку.

Странно только, что невыносимо раздражающими они начали становиться только в последнее время.

+… … 9892: Да блядь!

Я знаю, что должна его осадить — резко, раз и навсегда.

Рубануть с плеча.

Но когда на одну секунду — крохотную секундочку — представляю, что ничего этого больше не будет… чувствую боль. Настолько жесткую, что снова убираю телефон, на этот раз обещая себе не притрагиваться к нему до самого дома, а потом встаю из-за стола, чтобы попить. Слава богу, у свекрови кулер и я пью сразу много и жадно.

Обратно не возвращаюсь. Смотрю на гору грязной посуды в раковине и хватаюсь за этот непочатый край работы, как за спасательный круг. Намываю, натираю, а перед глазами — картинки взгляда Руслана. Тогда, в зеркале.

Как он на мгновение прикрыл глаза, когда кончал.

Как вбивался в меня с влажными шлепками.

Как я потом вернулась за стол без белья, и мы смотрели друг на друга как два преступника, потому что он был единственным человеком в зале, который знал, что у меня между ног липко от его спермы.

Посуда скрипит от чистоты, но я все равно продолжаю натирать.

И плевать на триумфальный взгляд свекрови в спину — она точно записала эту победу на свой счет. Думает, что в очередной раз прогнула невестку.

— Соломия? — Голос свекрови неожиданно звучит уже не язвительно, а подозрительно. — Ты позеленела как будто. Тошнит? Да неужели?

— Душно, — выдыхаю я, ставя в сушилку последнюю абсолютно сухую тарелку. — Мне нужно в ванну, на минуту.

Я выхожу из кухни, чувствуя на себе их взгляды: Сергея — обеспокоенный, Ирины Витальевны — подозрительный.

Иду по коридору, но спрятаться не успеваю.

— Сола, стой.

Муж настигает меня буквально у самой двери в ванную.

Я замираю, сжав пальцы на холодной ручке — до спасения не хватило буквально шага и одного щелчка замка, отделившего бы меня от этого душного семейного склепа.

Оборачиваюсь.

Сергей стоит в двух шагах, выглядит виноватым и решительным одновременно — самое раздражающее сочетание на свете. За его спиной маячит силуэт Ирины Витальевны, которая демонстративно возвращает в раковину всю перемытую мной посуду.

— Может, поедем домой? — предпринимаю попытку сбежать пораньше с этого «праздника жизни». Обычно мы раньше восьми не выезжаем, но мне сейчас действительно до ломоты больно здесь находиться. Кажется, что каждый глоток воздуха постепенно превращает меня в камень.

— Мы остаемся, — тихо говорит Сергей.

— Пара часов ничего же не решают, — пытаюсь корчить кота из «Шрека».

— Сола, мы остаемся… с ночевкой.

Внутри моментально поднимается волна протеста размером с то цунами, которое затопило «Фукусиму».

— Что значит «с ночевкой»? — Я стараюсь говорить шепотом, чтобы не устраивать сцену при его матери. — Серёж, мы это даже не обсуждали. У меня завтра встреча в девять утра.

— Завтра воскресенье, — озадаченно хмурится он.

— Ты прекрасно знаешь, что я работаю по запросу клиента! — все-таки повышаю голос — и тут же прикусываю язык. — Мне нужно домой, нужно переодеться, подготовиться...

— Я отвезу тебя утром. — Сергей подходит ближе, берет меня за локоть. — Маме нужно на рынок. Рано утром, к открытию. Хочет какую-то особенную рассаду, я ни хрена не понял, если честно... Она просит помочь. У нее спина больная, ты же знаешь.

— Вызови ей такси. Найми грузчика! Боже. — Я выдергиваю руку из его пальцев, хочу отойти, но налетаю лопатками на дверь.

— Сола, не начинай. Это всего одна ночь. — Он улыбается и снова подходит. Я невольно задерживаю дыхание. — Переночуем через стенку, на диване, помнишь, как раньше?

Помню.

Помню продавленный диван, на котором мы спали, когда только поженились и приезжали к ней в гости.

Помню запах каракулевой шубы из шкафа.

Помню, как скрипели пружины от любого движения, и как Ирина Витальевна громко кашляла за стеной, давая понять, что слышит нас.

Тогда это казалось романтичным приключением. Мы были молодыми, бедными и влюбленными.

Сейчас мысль о том, чтобы провести ночь на диване с мужем и со свекровью через стенку, вызывает у меня приступ клаустрофобии.

— Я не хочу, — честно говорю я. Других аргументов у меня нет, придумывать что-то я не собираюсь. — Сергей, мне здесь плохо. Душно, понимаешь? Твоя мать меня давит. Я не выдержу еще одного разговора про детей, про мои несуществующие болячки, про бабок, про дочек ее подруг. Хочешь оставаться — оставайся! Отвези меня домой — и возвращайся!

— Ехать через весь город? Два раза?

— Хорошо, я вызову такси! — вскидываю руки.

Или позвоню Руслану!

— Сола, ну будь ты терпимее. — Муж начинает раздражаться, прочесывает волосы пятерней — всегда так делает, когда мы с ним не сходимся в одной точке. — Она не сахар, но она же пожилой человек. Ради меня, Сол. Очень тебя прошу.

Ради меня.

Этот аргумент — как удавка.

Он всегда его использует — а я всегда сдаюсь.

Потому что я «хорошая жена».

Потому что я должна быть понимающей и терпеливой.

Я смотрю в мягкое лицо мужа, в его уставшие глаза.

Он не плохой.

Он просто... не может выбрать меня.

Он всегда выбирает комфорт своей матери, потому что так, наверное, проще.

Сергей балансирует где-то посередине, стараясь держать равновесие. Кто-то сказал бы, что это — правильно и взвешенно. Осознанное поведение мужчины, который не хочет выбирать между женой и матерью.

Но мне хочется — сегодня, сейчас, сию секунду — чтобы он выбрал!

Меня!

— Сола, пожалуйста… — Сергей подходит мягко, как к бешеной собаке. Обхватывает мое лицо ладонями — вырываться у меня нет сил. — Просто одну ночь, и все. Обещаю — я тебе компенсирую это… абсолютно как захочешь.

Муж не произносит вслух ничего такого, но между строк его обещания читается, конечно же, очередной сюрприз, которые он любит устраивать. Невольно вспоминаю рассказы Нади о том, что Руслан не романтик, что он просто дает деньги на все капризы. Ее это жутко злит, а я… Боже, наверное, я ненормальная женщина, но я терпеть не могу сюрпризы, и у меня нигде не горчит от шопинга в одиночестве. А на сюрпризы (и их последствия) у меня скоро выработается стойкая аллергия.

— Хорошо, — выдаю, капитулируя. — Ты ведь уже все равно решил.

Лицо Сергея светлеет.

— Боже, родная! — Он тянется, чтобы меня поцеловать, но я уклоняюсь, подставляя щеку.

— Принесешь мою сумку? — Киваю в сторону кухни. — Хочу сходить в ванную — купила новый крем для тела, ужасно липкий. Хочу смыть.

Сергей исполняет просьбу мгновенно, а потом, чмокнув меня еще раз, уходит на зов матери — странно, что она издала его только сейчас, дав нам побыть наедине целых десять (или около того) минут.

Я захожу в ванную, закрываюсь изнутри.

Звук защелки — чуть ли не самый сладкий за весь вечер.

Здесь, в отличие от комнат, где свекровь снова воссоздала эстетику «совка», все более-менее эстетично: хорошая душевая кабинка, красивая раковина, на стенах — массивная светло-серая плитка. Только содержимое полок оставляет желать лучшего, но меня устроит и простое жидкое мыло для рук.

Я бросаю сумку на стиральную машину. Достаю телефон.

Его последнее сообщение — экспрессивный мат в ответ на мое «нет» так и висит в чате без ответа. Прошло почти полчаса — он явно не торчит под школой, в ожидании, пока я надумаю совершить еще один акт грязного грехопадения. По крайней мере, очень на это надеюсь.

А еще… собираюсь все-таки пробить дно.

Я смотрю на себя в зеркало над раковиной и вижу там совершенно слетевшую с катушек женщину, потому что собираюсь сделать такое, за что мне в аду приготовлен отдельный котел.

Пока мой муж через стенку (буквально) обсуждает со своей матерью рассаду, я… буду развлекать своего любовника. Руслана ведь теперь можно так назвать? Или любовник становится «официальным» после какого-то количества встреч?

Я не хочу об этом думать, не хочу давать своему цинизму пробить очередную отметку вверх, но сейчас почему-то именно эти мысли — единственное, что не дает мне слететь с катушек и как-то примириться с необходимостью ночевки в месте, в котором я хочу находиться меньше всего на свете.

Включаю воду почти на весь напор, чтобы шум струй заглушил звуки моей сопротивляющейся из последних сил совести.

Раздеваюсь, бросаю одежду на пол. Здесь пока немного прохладно, но меня бросает в жар от собственных планов — и их последствий.

Смотрю на себя голую в отражении — и вижу сзади «фантом» Руслана: как он сжимает меня в туалете ресторана — грубо, больно и как собственник.

Забираю телефон и вместе с ним захожу в душевую кабинку. Горячая вода падает на кожу, взбадривая кровь и оставляя румянец. Ручейки стекают по волосам и ключицам, собираются на сосках.

То, что я собираюсь сделать — станет не просто воспоминанием в моей голове. Я собираюсь зафиксировать то, что происходит между мной и Русланом, печатью цифровой памяти. Если муж когда-то снова возьмет в руки мой телефон…

Страх не останавливает, он подстегивает, разгоняя бьющий в голову, как шампанское, адреналин.

Включаю фронтальную камеру, поднимаю телефон на вытянутой руке

Вижу на экране себя — мокрую, порочную, чистую снаружи и «грязную» внутри.

Я делала такие фото для Сергея, когда он уезжал в командировки. Ну, не совсем такие — обычно просто что-то игриво дразнящее, всегда полуприкрытое чем-то. Боялась выглядеть слишком пошлой. Тотально голой я фотографируюсь впервые.

И впервые мой взгляд в камеру наполнен мольбой и желанием.

Написанным без слов: «Мне нужен твой член, сейчас».

Рука дрожит. Стыд заставляет опустить ее ниже, «отрезать» взгляд верхней рамкой. Кадр захватывает грудь, твердые соски, живот, гладкий от регулярных сеансов лазерной эпиляции лобок.

Щелк.

Я смотрю на получившееся фото.

Оно немного размытое из-за пара и воды, но все равно до неприличия откровенное. На нем нет лица — только губы и подбородок — зато есть мое тело, которое десять лет принадлежало только моему мужу. Теперь я предлагаю его другому мужчине.

«Отправить?» — спрашивает интерфейс.

«Да», — отвечает мой внутренний демон.

Палец касается экрана.

Отправлено.

Я убираю телефон на край раковины, снова забираюсь под душ, даю воде падать на меня без остановки. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать.

Руслан прочитал?

Что он обо мне думает?

Голых селфи он не просил — это была моя дурная инициатива. Наказуемая?

Какой-то части меня даже хочется, чтобы после этой выходки он повесил на меня ярлык грязной испорченной женщины и сам прервал нашу начавшую крепнуть связь. Сама я просто… не могу. Сама я способна разве что орать ему через голую фотку: «Я думаю о тебе, хотя не имею на это права!»

Вибрацию телефона слышу даже сквозь шум воды.

Нарочно не беру — наношу на мочалку безразмерную порцию жидкого мыла и намыливаю себя долго-долго, потом смываю — и повторяю снова, пока кожа не начинает скрипеть под пальцами.

Выхожу, заворачиваю волосы в полотенце и сажусь на край раковины — как есть, голой. Пальцы дрожат, когда разворачиваю сообщения Руслана — их несколько.

+… … 9892: У меня сейчас штаны треснут, Сола.

+… … 9892: Реально хуй болит.

+… … 9892: Ты там одна, блядь?!

Я сначала счастливо улыбаюсь, как девчонка, которой сделали самый лучший в мире комплимент, потом немного закатываю глаза — он ревнует. Думает, что я могу делать такие фотки в присутствии мужа?

Я: Одна. Сбежала в ванную от разговоров о рассаде.

Он отвечает мгновенно — как будто все это время сидел с телефоном в руке.

+… … 9892: Никто не зайдет? Ты заперлась?

Я: Да.

+… … 9892: Еще хочу.

Ловлю себя на мысли, что этот приказ не вызывает у меня отторжения.

Только острое любопытство — куда еще я готова шагнуть ради него? Ради еще одной СМС-ки с пошлым признанием?

Упираю телефон в край раковины, включаю видео и отхожу дальше, насколько позволяет небольшое пространство. Опираюсь бедрами на край стиральной машинки, развожу ноги. Кладу пальцы на половые губы, делаю несколько скользящих движений, представляю, что в эту минуту он смотрит — и кусаю губу, проглатывая стон. Я не собиралась мастурбировать для него от и до, я даже не собиралась что-то чувствовать, но даже за кадром моей жизни, Руслан умудряется безраздельно подчинять меня себе.

Одергиваю пальцы, понимая, что увлеклась.

Нажимаю на стоп, не пересматриваю — от греха подальше, чтобы не удалить — и отправляю ему.

Он снова почти сразу смотрит, но на этот раз отвечает не так быстро.

Проходит несколько минут, за которые я успеваю накрутить свои нервы на бигуди, прежде чем телефон отзывается короткой вибрацией.

+… … 9892: Я буду на это дрочить, ты же понимаешь?

Я жестко отторгаю воспоминания о бесконечных разговорах Нади, сколько раз за ночь (и даже днем) они занимаются сексом.

Повторяю как мантру, что мне все равно.

Что наше с ним «здесь и сейчас» не предполагает сцены ревности, даже если мы оба чувствуем что-то очень на нее похожее.

В эту конкретную минуту, за несколько километров отсюда, Руслан хочет меня. Именно меня, а не жену.

И даже если его откровенное признание — не более, чем преувеличение, мне все равно… хорошо.

Я: Мозоли не натри, Манасыпов.

+… … 9892: Ты кончила?

Я: Нет! Это была просто демонстрация для тебя.

+… … 9892: Ок, но теперь ты мне должна полную версию.

+… … 9892: Просто пиздец как я тебя хочу, девочка.

Он назвал меня так уже дважды, хотя наша разница в возрасте всего шесть лет.

Мне до странного приятно.

И страшно, что он теперь «Манасыпов», а я — «его девочка».

Стук в дверь заставляет меня дернуться и рефлекторно сунуть телефон под стопку полотенец на стиральной машине. Только через секунду доходит, что я заперлась и никто не зайдет.

— Сола? — с той стороны раздается пропитанный беспокойством голос мужа.

— Я… сейчас, пять минут! — отзываюсь, сдираю с голову полотенце и начинаю яростно растирать им кожу. Кажется, что все слова нашего с Русланом диалога отпечатаны невидимыми чернилами, которые проступят сразу же, стоит мужу на меня посмотреть.

Дождавшись, пока шаги за дверью стихнут, быстро натягиваю одежду и все-таки поддаюсь искушению проверить сообщения. Конечно, есть новые.

Там текст. Грубый. Прямой. Грязный.

+… … 9892: Хочу натянуть тебя на свой член и трахать, пока не охрипнешь.

+… … 9892: И кусать твои соски.

Я читаю это, и кровь шарашит в щеки, словно гейзер.

Это пошло и грязно.

Когда я отправляла нюдсы мужу (да, не такие откровенные, но тем не менее) Сергей писал, что я «очень красивая» и что он хочет меня раздеть.

Его слова всегда вызывали у меня легкий трепет в груди.

Слова Руслана заставляют ухватиться за раковину, потому что низ живота наливается похотью, а соски болезненно набухают, требуя его рот — немедленно, прямо сейчас.

Надевать белье было огромной ошибкой — теперь оно насквозь мокрое.

Я ничего ему не отвечаю, потому что слишком хорошо чувствую грань, переступив которую, уже не смогу выйти из этой чертовой ванной, спокойно сесть за стол и слушать рассказы свекрови про пироги и закрутки. Я и так подошла к этой черте слишком близко.

Прежде чем натянуть маску «идеальной жены», бросаю на себя последний взгляд в запотевшее зеркало. Там я, но с пожаром в глазах. Руслан меня не трахнул, но его виртуальные слова ощущаются ничуть не менее остро.

В коридоре пахнет сердечными каплями, Сергей с матерью о чем-то оживленно спорят на кухне, в гостиной бубнит телевизор.

Я приношу в этот унылый вечер свой личный, спрятанный в сумке карманный ад.

— Сола? — Сергей выглядывает из кухни, напряженно всматривается в мое лицо. — Точно все в порядке?

Я смотрю на него, чувствуя, как вес висящей на плече сумки становится тяжелее под весом «компромата» в моем телефоне.

Но мне все равно почему-то не стыдно. Сейчас — нет.

Стыд придет позже, я знаю. Он всегда слишком сильно не успевает за эндорфинами и дофамином, которыми фонтанирует моя гормоналка, когда рядом Руслан. А сегодня стыд сгорел в тот момент, когда я нажала кнопку «отправить»

— Все хорошо, — улыбаюсь и иду на кухню, вдруг ощущая острый прилив голода. Как будто если прямо сейчас не съем что-то существенное — мой желудок скукожится до размеров кураги.

Иду на кухню, заглядываю в холодильник — яйца, ветчина и сыр, которые привезли мы с Сергеем. Достаю все это, чтобы приготовить себе нормальный ужин. В ответ на вопросительный взгляд мужа, предлагаю сделать и ему тоже. Вижу, что он не против, но мотает головой — в доме матери есть то, что приготовила я, он не будет.

Ну и ладно.

Пожимаю плечами и, вооружившись сковородкой, начинаю колдовать над глазуньей. Полчаса назад меня мутило от одной мысли о еде, но голод, который разбудил Руслан, требует топлива. Хотя бы простого, земного.