Глава пятнадцатая: Руслан

Я уже не очень помню, когда получил первую в своей жизни голую фотку от реальной женщины. Но это явно было в довольно юном возрасте. По ощущениям сейчас, тогда меня это чуть не порвало на лоскуты — ну еще бы, целые сиськи, на которые можно сейчас посмотреть, а потом — их же и полапать.

Потом были другие женщины, другое «порно на камеру», домашнее видео, которое я одно время любил снимать. Во времена буйства тестостерона и доступных тёлок, экспериментировать хотелось много. Со временем эмоции от этого притупились, как это бывает абсолютно со всем, что получаешь в неограниченном количестве.

Последние годы их шлет в основном жена и изредка (пару раз было) — какие-то залетные девки, хуй знает где раздобывшие мой номер и решившие предложить себя на роль содержанки хорошо упакованного мужика. С голыми фотками и видео Надежды все понятно — в какой-то момент их стало настолько много, что я поймал себя на желании пролистать очередную «позу раком в чем мать родила» как будто нашу уже неактуальную переписку. Она никогда не видела берегов, за которыми уже перебор. С голыми фотками залетных двадцатилетних кукол еще скучнее — без «истории» за рамками красивого эстетичного фото сисек в зеркале и прикушенной губы, все это выглядит просто как обнаженка. Я что — сисек бабских не видел, чтобы пускать слюни и дрочить на каждую следующую пару?

Но с Солой все абсолютно по-другому.

Она прислала их в субботу, сегодня — среда, и я официально готов признать, что выучил каждый миллиметр ее тела, знаю на память оттенок сосков, и как она стыдливо сжимает колени, когда чувствует, что подходит к слишком новой для себя грани.

Стоит моргнуть — и вижу все это так отчетливо, что хочется протянуть руку и дотронуться.

Пока юрист на заднем фоне еще раз пересказывает мне детали договора, я достаю телефон и разглядываю фото и видео Солы, кажется, в сотый раз за день.

Я выучил на память каждый пиксель.

Я могу нарисовать ее грудь с закрытыми глазами.

Я ебу это все в своей башке примерно… раз десять в день.

— Готов ответить на ваши вопросы, Руслан Викторович, — голос юриста отвлекает меня от одиннадцатого.

— Никаких вопросов, спасибо, Логинов.

Мы пожимаем друг другу руки, и я, забрав папку, спускаюсь к тачке.

Закуриваю, прежде чем сесть в салон, пытаясь успокоить натянутые до предела нервы. И член, дергающийся в штанах, как пес на цепи, стоит только подумать о том, что скоро я ее увижу. Не знаю, одержимость ли это, но не могу вспомнить ни одной женщины, от которой бы меня так безостановочно, по нарастающей, рвало в клочья.

Между нами пять дней тотальной тишины: я написал пару сообщений, на одно из которых она раздраженно (да, это читалось даже между скупыми электронными чернилами) ответила, что рядом моя жена, и если я немедленно не остановлюсь, то писать буду в блок.

Я решил пойти ей навстречу, но, конечно, не из душевной доброты. Где я — а где вся эта высокодуховная хуйня?

Просто в какой-то момент понял, что моя мстительница на это способна. Что она может стать первой бросившей меня в «блок» женщиной в моей жизни. Потому что за взглядом испуганной лани и фигуркой сахарной куклы, скрывается такая свая, что хер переломишь.

Поэтому, я решил дать ей время повариться в собственном соку.

Дозреть до точки кипения без моего личного участия.

Почему я уверен, что мучаюсь и исхожу на говно не в одно лицо?

Потому что она устроила свой маленький голый перформанс, сидя в ванной свекрови, пока Сергей наяривал мамашины пироги и чаи. Потому что моя маленькая правильная девочка на самом деле умеет играть грязно. И дразнит меня, совершенно осознанно нарываясь на продолжение.

Кроме того, я потратил это время с пользой, которая «лежит» на соседнем сиденье, пока я сворачиваю на Дворцовую.

Внутри тонкой синей папки — договор залога и допсоглашение о безопасности. Мои юристы быстро и качественно отработали поставленную задачу. Теперь студия Солы де-юре находится под протекторатом службы безопасности моего агрохолдинга. Ни одна тварь в городе не посмеет даже косо посмотреть на эти окна, зная, чья подпись стоит под документами. Риск повторных наездов на мою девочку сведен к нулевой отметке. Хуй его знает, почему об этом не подумал Сергей — хотя формально главный я, и без меня он ничего такого не провернул бы, но Морозов даже не попытался. Видимо, не нашел времени на такие мелочи, потому что у него там очередная идея-фикс по внедрению ИИ в часть наших рабочих процессов.

Подсказывать ему, я, разумеется, не стал.

Спрашивать разрешения построить неприступную крепость вокруг его жены — тем более.

Просто теперь ее территория под моим контролем. А завтра сюда приедет бригада и установит лучшую, которую только можно купить за деньги, систему безопасности, и все это ляжет в ответственность моих мужиков, которым я доверяю больше, чем ментам.

Я паркуюсь, выхожу и минуту разглядываю тусклый желтый свет из ее окон. Знаю, что Сола там — работает как пчела. Голодная? Сейчас мы быстро решим вопросы, оторвемся — и повезу ее есть самое вкусное мясо в этом городе.

Член начинает твердеть просто от мысли, что она находится так близко. Это уже рефлекс — мое тело выдрессировано реагировать на нее мгновенно, минуя мозг.

Бодро поднимаюсь на второй этаж. Дверь приоткрыта, за ней слышится шум легкой инструментальной музыки и шорохи.

Вхожу, втягивая запах кофе, в котором тут же хорошо различаю ее личный аромат.

Сола стоит у дальнего стола, спиной ко мне, и сосредоточенно разглядывает схему на мультимедийном экране. Вертит в руках стилус, делая пометки в планшете — картинка на экране меняется в режиме онлайн. Я задерживаю взгляд на ее фигурке — свободной рубашке с закатанными рукавами, широких брюках в пол, собранных какой-то странной заколкой каштановых волосах. Сегодня они у нее гладкие и блестящие, без строптивых волн. Я сжимаю и разжимаю пальцы, предвкушая, как сожму их в кулаке.

Моя девочка еще не в курсе, что я здесь — инстинкты самосохранения у нее работает так себе, и это еще раз убеждает меня в том, что взять этого воробья под свое крыло было на двести процентов правильной идеей.

Сола откидывает голову набок, проводит ладонью по шее, как будто разгоняет кровь в затекших мышцах. А я помню, что на вкус ее кожа под ухом — как те ебучие белые конфеты в кокосовой стружке.

— Не запираешься? — стараюсь говорить спокойно, чтобы не напугать. — Или кого-то ждешь?

Сола вздрагивает и резко оборачивается. Роняет стилус.

В янтарных глазах вспыхивает испуг, который тут же сменяется облегчением, а потом — настороженностью.

— Руслан... — Произносит мое имя — и тут же поджимает губы. — Что-то случилось? Не помню, чтобы я тебя приглашала.

— А я сам пришел, у меня ключ подошел, — цитирую старый новогодний фильм, захожу, поднимаю стилус и несу его ей как предложение капитулировать и больше не нести хуйню. — Не дождался новых голых фоток, решил приехать и посмотреть вживую.

Сола вспыхивает моментально — стыд заливает щеки и шею. Открывает рот, чтобы огрызнуться, но я не даю ей шанса. Я приехал сюда по делу. Пока что.

Бросаю папку на стол поверх ее чертежей.

— Подпиши.

— Что это? — Она не запирается в восемь вечера в студии, но на документы смотрит с опаской.

Как устроена эта хорошенькая голова — вопрос риторический, но меня возбуждает даже эта нелогичность.

— Твоя страховка. Договор о том, что это помещение входит в активы холдинга. Теперь, если у кого-то возникнут вопросы к твоей собственности, им придется задать их мне.

Из ее груди раздается тихий звук, похожий на шум сдувающегося шарика. За мгновение до того, как она отворачивается, чтобы уткнуться носом в договор, успеваю заметить облегчение во взгляде.

Ну вот и ладушки.

Страницы она листает явно не вчитываясь, хотя дурой, которая не понимает, что подписывает, точно не выглядит. Просто доверяет — и заодно еще разок дергает мои нервы, на этот раз неосознанно. Есть у меня маленький «пунктик» — люблю, когда женщина не покушается на мое святое мужицкое право решать вопросы ее безопасности и комфорта.

— Ты не мог бы… — Сола проходится по мне взглядом.

— Что? — Врубаю дурачка и делаю вид, что не понимаю, что ее смущает моя слишком близко стоящая туша.

— Ты нарушаешь мои личные границы, — хмурится.

— Еще нет, но… — бросаю взгляд на часы, усмехаюсь, — … планирую минут через пять.

— Дурак. — Сола краснеет и все-таки отходит. Недалеко — на пару шагов.

Заправляет за ухо выпавшую прядь и пытается сосредоточиться на чтении.

Я упираюсь бедрами в стол, скрещиваю руки на груди и жду. Не стесняясь, разглядываю ее с ног до головы. С рубашкой понятно — на ней пуговицы прям на виду, а как эти чертовы брюки снимаются-то? Не вижу ни молнии, ни пуговицы.

— Это... обязательно? — Сола вникает в суть документов, смотрит на меня с маленькой тонкой складкой между бровями.

— Если не хочешь, чтобы завтра сюда пришел очередной «Артурчик» с новыми быками — да. Это гарантия, Сола. Сергей не может тебя защитить. Я — могу.

Это очередной нокаут тому, что уже и так мало похоже на дружбу, но это чистая правда, и я не понимаю, почему не могу произнести ее вслух.

— Спасибо, Манасыпов. — Она берет ручку дрожащими пальцами, медлит, но все-таки ставит подписи в нужных местах на всех трех экземплярах. — Это очень… благородно.

— Это правильно. — Где благородство — а где я.

Сола захлопывает папку.

Дело сделано.

В ее студии ненадолго повисает тишина, которую нарушает только латинский мотив из маленькой колонки.

— А как эта хуйня снимается? — Приближаюсь к ней, укладываю ладонь на талию, а потом — чуть ниже, на бедро. — Слушай, серьезно? Ребус какой-то, уже весь мозг себе сломал.

— Я думала, ты приехал подписать документы, — говорит она, но не отстраняется.

Соскучилась, мстительница? Вот и я тоже.

Я не спешу с ответом, вместо этого разглядывая сверху вниз, как она кусает губы и очень старается не смотреть мне в глаза.

— Серьезно так думаешь?

— Не отвечай вопросом на вопрос.

— Окей.

Я хватаю ее за талию, рывком поднимаю и сажаю на стол, сметая документы, карандаши и, кажется, ее телефон. Все летит на пол. Плевать.

Сола вскрикивает, но тут же обхватывает меня руками и ногами.

С запозданием понимает, что сделала — и вымещает злость, вонзив ногти мне в плечи.

— Я приехал сказать, что порешал вопросы твоей безопасности, трахнуть тебя, чтобы не была такой злюкой, а потом — поехать есть самые вкусные в городе ребрышки на мангале. — Пока она ошарашенно на меня смотрит, делаю то, о чем мечтал с тех пор, как переступил порог ее студии — мягко, чтобы не поцарапать ее нежную щеку, подцепляю ту самую прядь волос, которая все время вываливается, и сам закладываю ее за ухо. — Я на тебя смотрел каждый долбаный час. Даже во сне, веришь?

— Я никогда ничего такого раньше не делала, — ее голос падает до смущенного шепота.

— Я плюс-минус так и подумал.

Нас перебивают голоса в коридоре — несколько мужских.

Сола напрягается, становясь буквально деревянной.

Я мысленно костерю себя на чем свет стоит за то, что не запер дверь изнутри. Но выпускать ее сейчас из рук — да ну на хуй?

Голоса сначала приближаются — а потом отдаляются дальше по коридору.

— Нам лучше… — пытается соскочить Сола, но я сильнее вминаю пальцы в ее бедра, заставляя стонать вместо того, чтобы говорить глупости. — Ты на мне синяки оставишь, медведь!

— Прости. — Наклоняюсь к ней, вдыхаю ее запах. Моя испорченная, но смелая девочка пахнет кофе, чем-то легким, цветочным и… возбуждением. Этим особым сладко-терпким запахом женщины, которая хочет. Веду лапами по ее бедрам, пытаясь найти хоть что-то похожее на застежку. — Да бля, как это снимается? Сим-сим, откройся?!

Сола начинает дышать громче, ерзает.

Поднимает голову, обдает жаром пылающих щек и немой потребности во взгляде.

Заводит руку мне на затылок, мягко, но ощутимо царапает короткий ежик волос.

— Вообще-то, я терпеть не могу, когда мужчины стригутся так коротко.

— Да? Ну, привыкай. Зато я лобок брею и яйца.

— Манасыпов! — Она громко шипит, кривясь от смущения и веселья.

— Что? Не нравится?

Сола хихикает чуть смелее, окончательно расслабляясь.

Я даю ей выдохнуть — и захватываю ее затылок ладонью, поднимая голову к своему лицу. Снимаю заколку, зарываюсь пятерней в гладкие прохладные пряди.

— Соскучился, — каюсь прямо ей в губы. — Только попробуй меня заблокировать — из-под земли достану и накажу.

— Русла-а-а-ан… — Сола смотрит на меня сверкающими глазами женщины, которой нравится то, что она только что услышала. Подается бедрами навстречу. — Обязательно заблокирую, Манасыпов. Чтобы наказал.

И больше мы не разговариваем.

Не знаю, как в ней уживается вот эта гремучая смесь стыдливой мужней жены и грязной девчонки, но меня от этого по стенке размазывает.

Я впиваюсь в ее рот голодным звериным поцелуем. Жру ее губы, покусываю, проникаю языком глубоко и ритмично, имитируя то, что собираюсь сделать с ней членом через несколько минут. Она отвечает так же яростно, царапает шею и затылок, будоража кровь.

У меня появилась идея-фикс — потрахаться с ней абсолютно голой. В кровати. Долго, чтобы знать, где еще у нее есть родинки, как она кончает пару раз подряд, как у нее губы нальются после того, как мне отсосет, как будут ныть мои собственные, когда выебу ее языком.

А сейчас на ней… слишком много одежды.

И эти штаны-ребус, блядь, которые я уже морально готов срезать ножницами.

Я веду по ним ладонью, добираюсь до края. Задираю ткань и нахожу горячую гладкую кожу. Слава богу, хоть штанины широкие, и моя рука скользит вверх до бедра, практически не встречая сопротивления.

— Здесь очень тонкие стены... — стонет мне в рот Сола. — И соседи еще не разошлись.

— Да похуй. — Спускаясь поцелуями на ее шею, прикусываю ключицу. — Если кто-то сунется — поломаю ноги.

Она всхлипывает — и соскальзывает на пол.

Показывает, что застежка на брюках как-то хитро спрятана в складках ткани. Я тяну «молнию», а когда Сола пытается развернуться ко мне спиной, удерживаю ее, прижимая своими бедрами обратно к столу.

— Хочу глаза в глаза.

В ответ на мое признание она краснеет. И мы смотрим друг на друга без отрыва даже в долю секунды, когда опускаюсь перед ней на колени, стаскиваю брюки до самого пола. Потом сам помогаю ей через них переступить. Веду шершавыми ладонями по гладким ногам в самых обычных туфлях на удобном небольшом каблуке. Никаких безразмерных «шпилек», но мой уровень возбуждения проламывает потолок.

Поднимаю руку выше, до самой промежности, грубо сдвигаю в сторону какую-то гладкую, почти что не отличимую от кожи ткань.

Охуеть.

Она мокрая насквозь — скользкая, горячая смазка заливает мои пальцы.

Я нахожу ее клитор, провожу по нему большим пальцем, надавливая, и чувствую, как ее бедра дергаются навстречу моей руке. Проталкиваю внутрь сразу два пальца — моя девочка узкая, тугая, но влажная настолько, что хлюпает.

— Раздвинь ноги.

Она смотрит на меня сверху вниз, кусает губу.

Я помогаю ей, расталкиваю ее колени своей головой, оставляю на внутренней стороне бедра сначала поцелуй, потом — влажную дорожку языком. А потом — укус, почти что возле половых губ, заставляя Солу зашипеть и дернуться. Но не от меня — а ко мне.

Я двигаю пальцами сильнее, растягивая и готовя для себя.

Реально удрачивался на нее каждый день, так что сейчас вряд ли буду «орлом» в плане терпения.

Сола выгибается, запрокидывая голову. Накрывает ладонью рот, пытаясь заглушить сдавленный стон.

— Не смей молчать, — приказываю я. Вынимаю пальцы, поднимаюсь и нетерпеливо расстегиваю джинсы. — Хочу слышать, как тебя натягиваю.

Оттягиваю боксеры, освобождаю тяжелый, пульсирующий от напряжения член. Я так вздрючен своими фантазиями о ней, что головка уже мокрая.

Чувствую взгляд Солы на нем — и дергаю бровью:

— Что?

Она мотает головой, начинает дрожать, но не отстраняется.

Подхватываю ее под ягодицы, стаскиваю ближе к краю стола и развожу ноги максимально широко. Она охает, но ничему не препятствует.

Вот и хорошо, привыкай, моя девочка.

Когда приставляю голову к ее входу, по телу как будто ток. Она горячая и скользкая, вертится, выпрашивает, когда делаю пару дразнящих толчков бедрами, а потом — один уверенный, прорываясь внутрь.

Мощно, сразу во всю длину, так, что упираюсь яйцами.

Сола вскрикивает, впивается ногтями мне в рубашку, царапая даже через ткань.

Блядь.

Как же охуенно, су-у-у-ука…

Ее влагалище обхватывает мой член, как горячий вакуум, сжимая, пульсируя, пытаясь выдавить и одновременно затянуть глубже. Я чувствую наше трение друг об друга так остро, что на мгновение звенит в ушах.

Это лучшее ощущение в мире — лучше власти, денег, лучше вообще всего.

Я начинаю двигаться сразу быстро, подбадриваемый всхлипами и стонами.

Реально надолго меня сейчас не хватит — я соскучился. По ее теплу, по тому, как пахнет, как что-то стыдливо мычит, пока натягиваю ее самым бессовестным образом. По тому, как влажно она звучит между ног, когда почти выхожу, дав себе короткую передышку — а потом снова вшибаюсь в предел, и мой пах шлепается об ее раскаленную промежность.

Долбаный стол скрипит и бьется о стену с каждым моим толчком.

Бам. Бам. Бам.

— Рус… ла-а-ан... — умоляет Сола, но сама двигается навстречу, насаживаясь на меня с остервенелой животной жадностью. — Громко, Ру-у-ус…

— Не так уж и сильно, — мрачно хмыкаю, забрасывая ее ноги себе на предплечья, так что узкие мускулистые лодыжки мелькают на уровне глаз. Впиваюсь в правую губами, втягиваю кожу в рот.

Сола все-таки вскрикивает, потому что под таким углом мой член входит еще глубже.

Вот так, девочка, громче. Давай громче, ну…?

Где-то в куче бумаг на полу начинает звонить ее телефон. Мелодия — веселая, легкая — диссонирует с хриплыми, вырывающими из моей груди звуками. Чувствую, как в ответ Сола моментально напрягается, начиная застывать и деревенеть.

— Сергей? — Не останавливаюсь, наоборот — долблю глубже. Возвращаю ее себе.

— Твоя… — Она всхлипывает и буквально цепляется в меня, отрывая бедра от стола. — Твоя… жена.

И вслед за этим в заднем кармане джинсов начинает вибрировать мой телефон.

Да пошло оно все, блядь.

— Руслан… стой… стой, — сопротивляется Сола, но я успокаиваю ее, легко прикусив мочку уха.

— Не думай об этом, тш-ш-ш… — Шепчу на ухо, подхватываю ее под бедра и снимаю со стола, не выходя ни на миллиметр. — Думай о том, как я тебя ебу. Нравится?

Она всхлипывает, слабо сопротивляется.

Мой член сидит в ней, как влитой, когда прижимаю ее спиной к стене и продолжаю гонять его туда-сюда, отвлекаясь только на секунду — чтобы выдернуть из кармана телефон и зашвырнуть его хуй пойми куда.

— Ты мой, Манасыпов? — слышу слабый стон и влажное дыхание в шею. — Хотя бы сейчас- мой?

— Твой, — упираюсь ладонями в стену, закидываю ее ноги еще выше, почти что на плечи. Она такая мелкая — это приятно щекочет нервы необходимостью держать контроль и желанием вдавить педаль газа в пол, до упора.

Я держу ее на весу и продолжаю вбиваться снизу вверх, попадая по самым чувствительным точкам. Она сокращается вокруг моего члена часто, плотно, вызывает искры из глаз.

Это какой-то тотальный пиздец.

Я еще не кончил, но мне нужно опять, еще и еще.

Запах ее духов — легкий и едва ощутимый — смешивается с запахом женской смазки и моего пота. Сола громко стонет, наконец, отпуская. Ее внутренние мышцы начинают спазмировать, сжимая ствол в тиски. Кончает она красиво, грязно — заливая меня соками и пульсируя так часто, что у меня темнеет в глазах.

Я зарываюсь в ее волосы, стискиваю зубы — и кончаю следом. Мощно, выплескивая в нее свою ревность и адский, накопившийся за эти дни голод. Вгоняю член до упора, хрипло стону, пока дергаюсь внутри и продолжаю отдавать все до капли.

Мы выдыхаем несколько долгих минут. Я прижимаю Солу к стене, пока она доверчиво висит на моей шее, уткнувшись лицом в плечо. Мы оба мокрые и задыхающиеся, и наши сердца колотятся, как одно — большое, больное и счастливое.

В коридоре снова раздаются шаги. Кто-то говорит по телефону — голос мужской — и проходит мимо двери.

Мы замираем.

Шаги удаляются.

Сола пытается сползти, встать на ноги, но я не разрешаю.

Несу ее к столу, сажаю на край и развожу бедра. На мгновение замираю, разглядывая припухшие складки со следами моей спермы. Она пытается сомкнуть колени.

— Сиди спокойно, — командую. Нахожу в ящике стола пачку влажных салфеток (чисто интуиция), мягко вытираю сначала ее, потом быстро, наспех — себя. Заправляю член обратно, но это крайне хуево — потому что эрекция почти никуда не делась.

Помогаю Соле влезть обратно в брюки.

— Давай лучше юбки и платья, — озвучиваю то, что как бы и так витает в воздухе.

Мы смотрим друг на друга — растрепанные и все еще дышащие с трудом.

Вокруг нас — хаос: разбросанные бумаги, перевернутый стаканчик с карандашами.

Сола тяжело вздыхает, ее пальцы дрожат, когда пытается застегнуть ту странную молнию на брюках. Я отвожу ее руки. Застегиваю сам, поправляю рубашку — и, не удержавшись, подтягиваю к себе, вдавливая в свой пах с намеком, что я не наелся. Окунаю лицо во влажный сгиб между ее шей и ключицей — кожа здесь горячая и мягкая. С шумом втягиваю запах ртом.

Она сцеживает воздух сквозь зубы… и отстраняется.

Мы молча в четыре руки возвращаем все на стол.

Сола проверяет телефон, свой я нахожу у дальней стены. На экране — плюс одна царапина. Да и похуй. С десяток пропущенных от Нади, батарея сообщений, которые я просто пролистываю, потому что достаточно прочитать последнее, чтобы понять суть предыдущих. «Ты с кем-то трахаешься?! НЕ ВРИ МНЕ!!»

Закрываю сообщения, ставлю телефон на беззвучный и прячу обратно в карман.

Первое обвинение в супружеской неверности мне «прилетело» на втором году брака. Я ебался с трактором, а она ебала мой мозг фантазиями на тему, в какой позе и с кем я ей изменяю. Сначала жутко злился, пытался что-то доказывать, даже одно время ради ее успокоения (и чтобы не выедала мне мозг) согласился дать ей доступ к моей геолокации. Думал, ну вдруг успокоится. Ага, наивный идиот. Кончилось тем, что она вломилась в сауну, где я был в компании важных людей. Они — с бабами, я — с холодным пивом.

У Солы снова пиликает телефон, она поворачивает его экраном ко мне — Надежда.

— Не отвечай, — дергаю плечом.

— Ты не хочешь узнать, что случилось? Она же не просто так звонит, Руслан.

— Нет, не хочу. И обсуждать с тобой, как я должен вести себя с женой, если честно, тоже нет.

Она смотрит мне в глаза, поджимает челюсти и отвечает.

Мне кажется, что демонстративно, в пику моему более чем прямолинейно высказанному желанию не тянуть в этот момент мою жену.

Здоровается.

Я остаюсь стоять, где стою, раздраженно толкаю ладони в передние карманы джинсов.

Сола толком даже слова не может вставить, потому что у Надежды истерика — я не разбираю слов, но визг из динамика более чем громкий.

— Надя, я… прости… но у меня сейчас совсем нет времени… — Сола прикусывает губу, ищет мой взгляд. Я дергаю плечом — я же предупреждал, просил не отвечать. — Я и так почти не бываю сейчас дома. Сергей меня скоро выселит.

А вот это уже интересно…

— Я не могу с тобой увидеться, прости, правда никак. — Она бросает еще пару неразборчивых фраз и заканчивает разговор, кладя телефон экраном вниз. Как будто задергивает ширму. Вздыхает. Стреляет в меня глазами.

— Поехали мясо есть, — подхожу ближе, пытаюсь заправить ту непослушную прядь за ухо, но Сола резко дергает головой. Понял, не трогать.

— Манасыпов, твоя жена места себе не находит — собирается обзванивать морги и больницы.

— В половину девятого? Флаг ей в руки. — На смену резкому выбросу адреналина, приходит такой же резкий всплеск раздражения. Мне что, блядь, десять лет, что надо у жены отпрашиваться?!

Но ясно одно — Сола никуда со мной не поедет, лучше даже не заикаться.

Я стою посреди ее студии и чувствую себя бараном, глядя, как она идет к зеркалу, в пару движений пятернями прочесывает волосы, снова их закалывая. Потом снова смотрит в телефон — кажется, пришло еще одно сообщение, но явно не от Надежды, потому что на этот раз Сола улыбается в экран и что-то торопливо выстукивает пальцами в ответ.

Ясно. У такого подчеркнутого игнора может быть только одно назначение — намекнуть мне (нет, не мягко) что мое присутствие нежелательно.

Иду до двери, на ходу прикидывая, сказать ли «пока» или тупо просто выйти?

Но когда оказываюсь возле порога, рот выплевывает совсем другие слова:

— Когда увидимся, мстительница? — намеренно называю ее этим издевательским прозвищем, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию.

Получается — она вскидывает голову.

Дает увидеть, хоть и мельком, боль в янтарных глазах.

Не знаю, зачем она только что в экран улыбку растягивала, если взгляд у нее затравленный, как у загнанной в угол зверушки.

Боишься, что я тебя к стенке прижму и потребую что-то? Ну, типа, определиться?

Да я бы с радостью — только, блядь, у нас с ней столько «но», что, если вот так рубануть с плеча — хуй его знает, чьи головы полетят.

— А нам нужно продолжать видеться? — Сола вздергивает бровь, поджимает губы. Знаю, что трясется внутри, как заячий хвост. Это же у меня все давным-давно пошло по пизде, а у нее же вон — юбилей и полный комплект сентиментальной лабуды.

— Мне — нужно, а про себя ты мне скажи, — говорю еле-еле, потому что бумеранг этого вечера прицельно летит мне прямо в лоб.

— Тебе сейчас лучше уйти, Манасыпов, — просит она и демонстративно снова утыкается носом в экран.

Я выхожу из студии, давая прохладному ночному воздуху как следует отхлестать себя по лицу.

Пытаюсь успокоиться, но кровь еще кипит.

Вкус Солы с моих губ никуда не делся, пальцы до сих пор четко ощущают ее влагу. Мое тело хочет вернуться, забрать ее в охапку, прижать, вдохнуть запах. Просто побыть с ней еще минуту. Просто присвоить окончательно, заклеймить своей.

Но я же… как там сейчас пиздят из каждого утюга? Отношусь к ее желаниям с уважением. Берега вижу, границы не перехожу.

Сажусь в «Гелик», закуриваю, отъезжаю до следующего квартала и ставлю машину на парковку перед супермаркетом. Просто сижу и курю, разглядывая, как телефон светится на соседнем сиденье входящим вызовом «Жена» и ее фото. Она там с бокалом шампанского, в каком-то блестящем платье, с улыбкой во все лицо — Надежда сама так себя оформила. Почти сразу после свадьбы, я с тех пор ничего не менял. Зачем? Жена и жена, мне ее прятать не от кого было.

Я ставлю телефон в клипсу, затягиваюсь последний раз и включаю громкую связь.

— Да.

— Где ты?! — летит в меня ожидаемый истеричный визг.

— Надь, а что вот сейчас случилось? Девятый час.

— Где ты, Руслан?! — орет она. На заднем фоне слышу грохот разбившейся посуды. Намеренно она ее никогда не била, чтобы вот как в фильмах, но за шесть лет брака у нас сменился не один комплект. — Почему ты просто не ответишь?! Зачем ты надо мной всегда издеваешься?!

— Не хочу закреплять у тебя поганый рефлекс, что я должен сидеть возле твоей ноги по первому свистку. Не отвечаю — значит, занят.

— Ты с бабой, да? Не ври мне!

Даже почти хочется сказать: «Да, прикинь, трахался минут десять назад, ты наконец-то дождалась своего звездного часа!»

Потом вспоминаю о ребенке. О том, что я его не хотел, но он теперь и моя ответственность, как не крути. Не настолько я еще оскотинился.

— Я деньги зарабатываю. — Это почти что правда — я впахивал целый день, как проклятый. Завтра ехать в Нико, разгребать жопу с отгрузками, разговаривать с такими людьми, от которых можно запросто получить пропуск на тот свет. Но кого это интересует? Я порешаю, я всегда все решаю. — Когда в следующий раз купишь себе какую-то хуйню за цену «Порше» — задумайся, откуда все это берется, Надь, и не еби мне мозга.

Бесполезно.

Снова крик.

Она даже не пытается услышать.

Я заканчиваю разговор, убираю телефон в бардачок — с глаз подальше.

Покупаю себе какой-то поганый кофе из автомата, прислоняюсь к тачке и просто верчу в руках сигарету. Обычно даже если зашквар — максимум пара штук в день, хотя бросать надо давно. Но сегодня было уже три, так что…

Если я сейчас приеду домой, будет скандал. Я сорвусь, наговорю того, что говорить пока рано.

Сажусь за руль, бросаю «К черту!» пустому салону и сворачиваю не в сторону своего ЖК, а на окраину, на Кущевку — район моего детства. Здесь плюс-минус каждый забор и каждая подворотня знают, кто такой Руслан Манасыпов, и уважительно замолкают, когда видят мою машину.

Мама живет там же, где мы жили всегда. В маленьком частном секторе, зажатом между промзоной и железной дорогой. Я предлагал ей переехать раз сто — квартира в центре, дом в Сосновом бору, да хоть виллу в Испании.

«Нет, сынок. Тут родители мои вон рядом лежат, братья. Тут соседи — Любка, теть Валя. Жужа — старенькая она уже, ну куда ее теперь? Куда я поеду? Я тут каждый куст знаю».

Я не стал спорить — просто снес наш старый, покосившийся домик и построил на его месте новый. Небольшой, но крепкий, из хорошего кирпича, с газовым отоплением, водой из крана и с нормальной канализацией. Сделал ей сад, поставил беседку. Построил крепость для маленькой женщины, которая всю жизнь прожила на сквозняке.

Я паркуюсь у ворот.

Здесь тихо и громко от знакомых мне с детства звуков: лая собак, гулких басов из колонки (только музыка другая), ругани соседей. Пахнет дымком — кто-то жарит шашлык.

В окнах горит свет — мать не спит. Снова, наверное, готовит уроки. У нее счет в банке, может покупать все, что захочет, но все равно регулярно берет себе пару учеников — учит играть на пианино. Говорит, чтобы не заплыли мозги.

Я выхожу из машины, потягиваюсь, разминая затекшие плечи. Чувствую под тканью царапины от ногтей Солы — в душе будет щипать. Хорошо, что завтра сваливаю и не придется думать, как прятать от Надежды это художество. Секс с ней я старательно саботирую уже около недели, но она меня с порога обнюхивает и обсматривает, как овчарка.

Пока открываю калитку своим ключом — мама уже выходит на крыльцо.

Она у меня очень маленькая, ниже моих плеч. Тонкая, интеллигентная, профессорская дочь. На улице уже постоянный плюс даже ночью, а все равно кутается в шаль. Выглядит хорошо в свои шестьдесят семь.

— Русланчик? — Подслеповато щурится в темноту. — Ты?

— Я, мам. Привет.

Она семенит навстречу, отпускает шаль, обнимает со ступенек — иначе не дотянется.

Обнимаю ее в ответ, осторожно, стараясь не придавить. От нее до сих пор пахнет домом, детством и микстурой от кашля, той, которая мне была вкуснее конфет, которых у нас в доме было не особо.

— Что ж ты не позвонил? Я бы хоть ужин приготовила! — как всегда начинает хлопотать.

— Да я мимо проезжал, заскочил на пять минут, — вру. — Не прогонишь?

— Да тьфу на тебя! — Мама хлопает меня ладонью по груди — почти неощутимо. — Проходи, холодно же!

В доме натоплено так, что с непривычки перехватывает дыхание. Работает телевизор — какой-то американский сериал. На столе в корзинке — домашнее печенье. Знаю, что сама уже давно не ест, но всегда угощает своих учеников.

Я сажусь на стул, вытягиваю ноги, наваливаюсь спиной на стену.

— Есть хочешь? — Спрашивает — а саму уже у плиты, гремит сковородками.

— Не, мам, я не голодный. Серьезно, не морочь голову.

— Не выдумывай. Вон круги под глазами.

— Мам, — добавляю с нажимом.

— Ну давай хоть оладушки сделаю? — смотрит с мольбой. — С вареньем, как ты любишь. Пять минут.

Меня заедает совесть — вроде бы живем в одном городе, а я так — наскоками и набегами, как татарин.

— Оладушки буду.

— Дела-то у тебя как? Спишь снова как придется? — Она достает муку и варенье почти наощупь.

— Все хорошо.

— Ох, Руслан…

— Ну, правда, ма. Взрослая жизнь — взрослые проблемы, но я у тебя вон какой лоб.

То, что у меня ни хрена не хорошо, она, конечно, замечает. Но я так сам поставил, что лезть мне в душу не нужно — сам расскажу, когда надумаю или если станет совсем невмоготу. Так что она просто кивает и улыбается, и делает вид, что верит. Начинает рассказывать про своих учеников, пока из спальни, еле ковыляя, плетется Жужа. Подходит, грузно опускается на пол рядом и кладет голову мне на колено. Нам ее подбросили еще щенком. Я всегда хотел собаку — здоровенную холеную псину, ротвейлера, может, или дога. Но эта была такая несчастная, что… ну куда ее? Выкормили, выходили, выросло — недоразумение. А сейчас вон уже и шерсть седая, и глаза такие, словно у родного человека.

— Мам, а чего снова фонарь не горит? — треплю Жужу по голове.

— Да Юрка тут на днях с друзьями куролесил. Совсем ветер у него в голове.

— Вот же долбоёб малолетний.

— Руслан, — мама на секунду отвлекается от готовки, смотрит на меня с укором.

Я морщусь и закрываю рот на невидимый замок.

Наблюдаю, как в детстве, как она ловко, привычными движениями замешивает тесто. У нее больные суставы, давление, сердце пошаливает. Но она никогда не жалуется и никогда ничего не просит.

А мне до сих пор до печеночной колики хуево от того, что я рос слишком медленно.

Отец у меня всегда был тяжелый — вроде бы и не дурак, и рукастый, но неприкаянный. Это я понял только с годами, а в детстве смотрел на него с обожанием.

До того ноябрьского дня, когда он заявился бухой и злой. Его тогда с очередного места поперли, он неделю не просыхал и кипел как котелок. Начал бузить, нарываться на крик. Мать как могла тихо и ладом: «Вить, ну иди, ложись уже, чего буянишь?»

Он ударил ее так сильно, что она отлетела к стене и у нее пошла носом кровь.

Даже сейчас очень отчетливо помню, что не плакала и даже руками не закрывалась, только смотрела на него так… как на предателя.

Я бросился на него — восьмилетний, тощий и мелкий. Вцепился зубами в руку, которой он снова на нее замахнулся, а он меня стряхнул просто как щенка. Пнул ногой в живот, так что меня на полу скрючило.

«— Папка, ты чего, папка?!»

«— А ты не лезь, защитник выискался»

Мама тогда ползала передо мной на коленях, умывала холодной водой и просила к нему не лезть — чтоб не убил.

На следующий день я пошел к своему физруку и попросил пустить меня в школьную качалку.

Больше он ее не бил — при мне так точно. Почему мать от него не ушла — я до сих пор не знаю, а спрашивать такое — зачем? Старые раны только трепать. Как однажды сказала ее сестра (царство ей небесное): «Все так жили, стерпится — слюбится».

А потом его снова понесло.

Пришел снова в дрова, начал размахивать табуреткой.

Мне тогда было уже шестнадцать, я вырос выше него на голову, стал жилистым, быстрым и пиздец злым.

Табуретку я у него отобрал. И начал бить его ею — молча, методично, за каждый раз, когда доводил ее до слез и за свое разрушенное детство. Сломал ему ребра, челюсть и нос, а потом вышвырнул из дома как мусор. Он ползал по двору и скулил, обещал чего-то. Я стоял на крыльце, смотрел и не чувствовал ни капли жалости — только ледяное спокойствие и тотальную уверенность в своей правоте.

Больше он не вернулся. Сдох где-то под забором через два года.

После него у матери больше никого не было.

А я до сих пор стыжусь иногда смотреть ей в глаза — потому что ей пришлось ждать целых восемь лет, пока сын смог за нее вступиться.

— Чаю сделать, Русланчик? — Передо мной появляется полная тарелка маленьких пышных, перемазанных сливочным маслом оладий.

— Спасибо, мам. — Я выныриваю из прошлого, беру оладушек, закидываю в рот. Вкусно. До боли — вкусно.

Мама садится напротив, подперев щеку рукой. Смотрит на меня выцветшими, добрыми и всегда немного грустными глазами.

— Случилось что? — все-таки тихонько спрашивает. — На работе не ладится?

— Не-а. На работе все ровно.

— А с Надеждой… как?

Я беру еще один, жую, глотаю, наслаждаясь вкусом, пока в нем нет горечи.

— Я развожусь, мам.

Она не ахает. Не всплескивает руками. Просто кивает, словно ждала этого.

Надежду она никогда не любила. Помню, как привез ее знакомиться, как они пытались разговаривать — и у них ничего не клеилось. Надя про шмотки и куда я ее вожу, мать ей про то, какой я в школе был хулиган и что у меня аллергия на клубнику. Но и слова мне поперек не сказала, когда узнала, что мы уже отнесли заявление. Сейчас они общаются пару раз в год — может быть, на Рождество или если придется. Потому что женщинам, одна из которых знает только цену вещам, а другая — цену жизни, разговаривать в принципе не о чем.

— Надя у тебя очень красивая, конечно, — мать подливает мне чай, садится рядом, накрывает мою ладонь своей — сухой, теплой. — Такая… что и глаз не оторвать. Точно решил, Руслан?

— Решить — решил, но еще не сказал. Она беременная, ма.

— Ох, — качает головой, плотнее, как будто изо всех сил, второй рукой прижимает к груди шаль. В тишине слышно, как в телике бушуют какие-то разборки на мечах. — Ну как так… да что ж это… А как же теперь-то, Руслан?

— Вот так, — улыбаюсь злее, чем планировал. — Все равно разведусь. Я с ней жить не могу.

— Ребенок ни в чем не виноват, Руслан.

— Я знаю, я его не брошу. Деньги, дом, все дам. Но жить с ней ради ребенка — не буду.

— Ты с ней по-людски только, сынок. Не обижай ее. Как бы у вас там ни сложилось.

Я киваю и продолжаю наяривать оладьи.

— Останешься, может? — предлагает и тут же начинает гладить мне голову, приговаривая, что я колючий. — Постелю тебе. Выспишься. Хочешь, Надежде позвоню, скажу, что ты мне тут в доме что-то мастеришь?

Я хочу остаться — упасть мордой в подушку и проспаться часов двенадцать, но я не могу, потому что мои проблемы слишком большие для этого маленького дома.

Целую ее на прощанье и выхожу на крыльцо. Смотрю на долбаный фонарь между ее и соседним домом — оттуда как раз раздается порция громкого пьяного мужского и женского смеха. Делаю вдох, потираю затылок, мысленно напоминая себе, что ломать руки и ноги пьяным молодым придуркам в моем возрасте уже как-то несолидно. Направляю шаги в сторону дома Мельниковых, толкаю калитку. Весь движ на заднем дворе — ящики с пивом, пицца, какой-то дешевый слабоалкогольный шмурдяк для девушек. Сколько лет Юрке, я в душе не ебу, что-то около двадцати вроде бы, но визуально выглядит, как школьник-переросток — тощий, руки сухие, щеки впалые, спортивки и свитер висят на нем, как на экспонате из анатомички.

Мое появление замечают не сразу — все слишком увлечены алкашкой и нестройным подпеванием какой-то тупой песне. Приходится заявить о себе громким:

— Молодые люди, не помешаю?

Оборачиваются не сразу, но все.

Юрка тут же вываливает грудь колесом — да было бы что, блядь — и идет на меня, под подбадривающие кричалки друзей: «А ну разберись, что за хрен с горы». То, что меня он сразу не узнал, понимаю по тому, как по мере приближения храбрость выветривается из его взгляда, а плечи снова ссутуливаются.

— Здорово, — мычит не очень внятно.

— Фонарь видишь? — показываю пальцем вверх.

Он сначала задирает голову, потом мотает ею в разные стороны.

— Вот и я не вижу. Твоя работа.

— Так мы это… — Он чешет затылок.

— Я через пару дней вернусь, и, если он не будет гореть — я тебе яйца оторву и прикручу вместо лампочки, понял? И музыку нахуй вырубите. Сейчас.

Пацан дергается, втягивает голову в плечи и трусливо пятится.

Ор в колонках тоже моментально затихает.

Уже за калиткой меня догоняет какая-то размалеванная малолетка, выбегает вперед, становясь на пути. Юбка короткая, кофта какая-то — сиськи почти что наружу. Сигарета в зубах.

— Эй, а ты крутой… — Улыбается и пятится назад, пока иду к машине, не сбавляя шага. — Ого, твоя тачка? Серьезно?! Покатаешь?

Я останавливаюсь, смотрю на нее. Вспоминаю, что когда-то мне такое даже нравилось. Все пацаны через это проходят — чего тут стыдиться? Вопрос в том, на какой женщине ты в итоге останавливаешься. Я остановился не на той — и винить в этом тоже некого, сам заварил, сам расхлебываю.

— Бросай вот это, — киваю на сигарету в пальцах пьяной малолетки.

Она раздраженно орет что-то вслед.

Пока выруливаю снова в черту города, достаю телефон. Куче пропущенных и сообщений не удивляюсь. Пролистываю на светофоре, натыкаюсь на сообщение от Морозова — прислал его минут сорок назад: «Полежаев из Дома с колоннами снова лезет, я с ним поговорил, но он уперся — ты же знаешь. Решишь?» Я зло ухмыляюсь, подавляя желание предложить Серёге хоть раз в жизни ради разнообразия порешать что-то самому. Но потом вспоминаю, что он даже вопрос безопасности Солы решить не может. Набираю его, бросив взгляд на часы. Начало одиннадцатого.

Он уже дома? Сола рядом? Может, они уже спят? Или…

Ревность колет сердце тонкой иглой.

Умом понимаю, что в наших обстоятельствах есть вещи, о которых лучше просто не задумываться, но не получается.

— Ты на часы смотришь, Манасыпов? — раздраженно отвечает Сергей.

Злится, потому что я его оторвал от чего-то «интересного» в супружеской постели?

Сука, блядь.

— Хотел напомнить, а то ты по ходу забыл, что я завтра в Нико отчаливаю. Вернусь в десятых числах.

— А, черт. — На заднем фоне слышится возня, шаги, как будто бы закрытая дверь. — Слушай, ну я попробую потянуть время, но ты же знаешь Полежаева… Что делать, Рус?

Светофор «подмигивает» мне зеленым, я газую и сворачиваю в сторону дома.

Что делать, что делать? Яйца в руки взять? А то бизнес поделили почти поровну, а в говно ныряю я один.

— Я его наберу, — понимаю, что с Морозова взятки гладки. Он умный, мозги у него явно золотые, но иногда даже на мои бетонные плечи наваливается лишнего. — Как вернусь — разрулю. Будет быковать — набирай меня.

— Хорошо, понял.

— Ты там спишь, что ли? — Я знаю, что нельзя спрашивать, что ответ может мне очень не понравиться, но все равно сую башку в гильотину.

— Ну-у-у, типа, да, — не очень понимает он.

— Пришли мне контакты кого-то из «АгроГрин», — придумываю на ходу, — на всякий случай, вдруг придется срочно делать рокировки.

— А, угу, — бормочет Морозов.

Я бросаю ему короткое «бывай», но телефон из рук не убираю.

Верчу в руке, пока стою на очередном «красном». Заглядываю в переписку с Солой, от греха подальше пролистываю до упора, чтобы взгляд не зацепился за ее голые фото и видео. Набираю одним пальцем: «Поехали со мной в Нико? Придумаем что-нибудь».

Перечитываю.

Удаляю, заранее зная, каким будет ответ. Отбрасываю телефон на заднее сиденье — чтобы точно больше не попадался мне под руку.

Вместо этого все-таки затягиваюсь той, четвертой.

Я иду на выход из брака, а ты, мстительница? Куда идешь ты?

Мне хочется плюнуть на все и спросить в лоб, но я впервые в жизни очкую. Вот так, блядь, Руслан Манасыпов, который может с голыми руками приехать на бандитскую «стрелку», боится прямо спросить женщину о том, чего она хочет.

Потому что плюс-минус понимаю, что она ответит.

Потому что плюс-минус понимаю, что скорее всего мой вопрос превратится в «конец нас».

А я пока нихуя не представляю, как я это вывезу.