Глава семнадцатая: Сола

— Ничего себе… — слышу голос мужа за спиной. — Просто даже не знаю, как тебя в таком виде одну отпускать.

Через секунду его отражение появляется в зеркале за моей спиной.

Ладони ложатся на плечи, легонько сжимая.

Я стараюсь не смотреть, потому что это кажется каким-то кощунством, пока моя голова слишком хорошо помнит точно так же стоящую позади другую мужскую фигуру — массивную, крепкую, какую-то монолитную.

— А тебе на сколько? — Сергей понижает голос до шепота и «бодает» меня головой в висок, чтобы отклонила голову и дала его губам доступ к моей шее. — Я вдруг почувствовал себя самым неудовлетворенным мужчиной на свете.

Я сглатываю.

Пытаюсь просто не шевелиться, замерев, как перед лицом смертельной опасности, как будто если сделаю хоть какое-то движение — оно обязательно будет разоблачительным.

Сергей целует ключицу в широком вырезе моего платья. Сегодня оно короткое, цвета марсала, все усыпанное пайетками, из-за чего переливается, буквально от каждого движения. Мне не очень нравится, но у меня всего несколько подходящих для клуба платьев, и одно из них я спрятала в коробку из-под обуви на самую высокую полку в гардеробе. Потому что это то самое платье.

— Ты у меня самая красивая женщина на земле, — шепчет Сергей, продвигаясь поцелуями вверх по шее, до уха.

Я до онемения пальцев сжимаю в руках расческу.

Пытаюсь вспомнить те эмоции, которые были между нами еще совсем недавно, но теперь ощущаются как будто из другой жизни. Он не делает ничего такого, чего не делал раньше. Не делает ничего неприятного — Сергей нежен, заботлив, внимателен. За много лет брака он ни разу не просил у меня ничего такого, ни разу не оставлял на коже укусы, ни разу не…

Ничего.

— Дашка меня убьет, если опоздаю, — говорю — и стараюсь как можно мягче выскользнуть из рук мужа. Делаю шаг в сторону, начиная остервенело чесать и без того максимально гладкие блестящие волосы.

Сергей издает стон разочарования — и в наше разговор вмешивается звонок его телефона.

Я мысленно благодарю Вселенную за то, что это даст мне необходимых несколько минут, чтобы надеть туфли и выскочить на улицу. Такси вызову уже там.

— Привет, Рус, — здоровается муж. — Умеешь ты вовремя, друг…

Сергей издает такой стон, как будто телефонный разговор прервал его буквально посреди фрикций.

Я напрягаюсь всем телом.

Отворачиваюсь, чувствуя в пояснице тяжелую, блокирующую половину функций моего тела пульсацию. Делаю вид, что в последний момент передумала брать маленький клатч, и перекладываю все в замшевую сумку-хобо, которая к этому платью совершенно не подходит, но мне плевать.

Сердце колет в груди.

В висках такой грохот пульса, что, когда Сергей вдруг поворачивается в мою сторону, первое, о чем я думаю: «Он все слышит и понимает».

— Слушай, ну ты просто зверь! — В его голосе искренне восхищение. — Нам этот Полежаев как кость в горле был! Как ты его нагнул? Сауна, пиво и бабы? Говорят, он это любит и не отказывается.

Я провожу языком по губам — дорогой французский блеск ощущается противно липким.

Таким же, как слова Нади, которые до сих пор не выветрились из моей головы.

Сауна и женщины. Руслан только организовал или…?

Я заблокировала его четыре дня назад.

В первую ночь просто не могла спать, не брали даже успокоительные. Меня так трясло, что приходилось силой заставлять себя не шевелиться и мимикрировать под бревно, иначе Сергей обязательно бы что-то заподозрил. Утром как белуга ревела в ванной, а потом вышла оттуда, держась за живот, на ходу выдумав, что отравилась сэндвичем из кафе. И так — на повторе каждый день. Ночи без сна, утро в слезах, день — как зомби, в ожидании, когда же станет легче.

Но становится только хуже.

На третий день я перестала чувствовать вкус еды.

На четвертый у меня бессимптомно поднялась температура сразу до тридцати восьми. Сергею я ничего не сказала — просто ушла из дома еще до восьми, оставив на столе его завтрак и кофе.

А сегодня утром даже два пары шерстяных носков не смогли спасти мои ступни от ощущения, словно их окунули в ванну со льдом. Даже сейчас это ощущается примерно так же, хотя наощупь мое тело одинаковой «здоровой» температуры.

Когда Сергей начинает смеяться в ответ на что-то, что говорит ему Руслан, мои пальцы замирают на связке ключей, которую я кладу во внутренний потайной карман сумки.

Хочет выхватить у мужа телефон и спросить Манасыпова, что же такое офигенно веселое происходит сейчас в его жизни! Сауна? Две женщины сразу? Может быть, они ублажают его прямо сейчас?!

Я забрасываю сумку на плечо, иду мимо Сергея, собираясь просто выскользнуть в коридор, а потом — за дверь, туда, где мне хотя бы не придется ежеминутно улыбаться «на камеру». Хочу поскорее исчезнуть из пространства, наполненного голосом Руслана, который я, конечно, не слышу, но чувствую каждой клеткой кожи.

Но муж успевает перехватить меня рукой, прижимает к себе и на ухо шепчет, что я красивая-красивая и он не ляжет спать, пока я не вернусь, потому что у него ко мне накопился очень солидный супружеский долг.

Он даже не пытается говорить тише.

Ему плевать на то, что каждое слово слышно в динамик.

Он как будто специально это делает. Или это просто моя совесть теперь дует даже на холодную воду?

Или зачем это?!

— Пиши мне каждых полчаса, ладно? — требует Сергей, нехотя выпуская меня из объятий, когда начинаю слишком активно ёрзать и бросать взгляд на часы. А потом снова переключается на телефон: — Слушай, так а что там в Нико? Порешал?

Я практически галопом вылетаю из квартиры.

Закрываю дверь, но толком даже выдохнуть не могу, потому что натыкаюсь взглядом на соседку, которая выкатывает из квартиры коляску, а потом оттуда выбегает ее старший сын (ему года три) и начинает с ором тянуться до кнопки лифта.

Я стараюсь держаться в стороне.

— Добрый вечер, — здоровается соседка, глядя на меня тем особенным оценивающим взглядом, каким обычно смотрят на «… вызывающие сапоги, я бы не взяла».

Я здороваюсь в ответ и стараюсь делать вид, что слепоглухонемая и не вижу, как ее сын начинает колотить в стену ногой, как будто от этого лифт приедет быстрее.

Меня сложно назвать коммуникабельным человеком, я скорее интроверт, который научился подавлять острые приступы потребности в тишине и одиночестве. С соседями мы солью не обмениваемся и стулья друг у друга не просим, но иногда «пересекаемся» в чате нашего ЖК. Так что про Свету (соседку) я кое-что знаю. Например, что сыновья у нее от разных мужчин — старший от мужа, с которым она в разводе, младший, в коляске — от сожителя, который в наших краях последние полгода тоже не появляется.

А еще я знаю, что она периодически запрягает Сергея помочь поднять коляску, донести ее пакеты и даже однажды пришла к нам в час ночи в истерике и требовала, чтобы мы отвезли ее с ребенком в больницу, потому что у него температура. Муж отвез, вернулся потом слегка офигевший и честно рассказал, что так откровенно ему на шею еще не вешались.

Мы обменялись мемами на тему «сочной соседки» и на этом вопрос был закрыт.

Я ни разу не вспоминала об этой истории.

Не помню, чтобы во мне хоть что-то ёкнуло.

И уж точно меня не штормило так, как минуту назад, когда представила Руслана в компании…

— Красивое платье, — говорит Света, первой проталкиваясь в лифт с коляской.

Ее сын залетает следом и начинает прыгать внутри, вызывая у меня приступ клаустрофобии. Я машу рукой, мол, «ничего, я подожду» и делаю шаг назад.

Голова немного кружится.

Мысль о том, что я не ревновала своего мужа, когда был реальный повод, но схожу с ума, думая о том, что Руслан уже мог забыться с новой «игрушкой», оглушает и практически сбивает с ног.

Я люблю мужа, а не Руслана!

Но почему-то пальцы сами тянутся за телефоном, потому что тело инстинктивно требует снова появиться в его жизни. Вломиться туда с громкой истерикой: «Ну, давай, скажи мне, ты выдохнул с облегчением? С кем ты меня забыл? Какое на вкус «свежее мясо»? И как там дела в супружеской постели — правда стало «свежо»?!»

Вместо этого я нахожу номер службы такси и деревянным голосом вызываю машину.

В такси осторожно, чтобы не помять платье и не содрать пайетки, сажусь на заднее сиденье. Называю адрес клуба и отворачиваюсь к окну. Город за стеклом плывет разноцветными полосами, но все они складываются только в одну картинку — ту, которую рисует мое воспаленное четырёхдневной тоской и тишиной воображение. В потеках дождя на стекле я почему-то вижу не размытый неон вывесок, а Руслана — не в костюме, а голого, с каплями воды на груди, с голодным тяжелым взглядом. И рядом с ним — не я, а какие-то безликие, смеющиеся, доступные и не «делающие» ему мозг женщины.

Они видят его таким, без одежды, а я могу только воображать, потому что никогда его таким не видела.

Они его трогают.

Они делают с ним то, что я никогда не делала.

Я закрываю глаза, делая глубокий, дрожащий вдох. Боль не отпускает — она идет вверх по нарастающей, пульсируя в висках и расползаясь под кожей до кончиков пальцев. Это так невыносимо, что начинаю рефлекторно поддевать ногти, чтобы содрать с мясом, как будто это принесет долгожданное облегчение.

Ты же сама так решила, Сола. Сама поставила точку.

Он имеет право абсолютно на все. И если кто и должен устраивать ему сцены ревности или выть из-за женских волос на его одежде — то явно не я, а его законная, блин, жена!

— Все… хорошо? — осторожно спрашивает пожилой таксист, когда меня накрывает так сильно, что приходится заткнуть кулаком рот и пискнуть, когда зубы прокусывают тонкую кожу.

Мотаю головой и опускаю взгляд в колени.

И запах полыни достает меня даже здесь, где его просто не может быть.

«Сandy» встречает меня стеной звука и бьющими в диафрагму басами.

Я пробираюсь сквозь толпу к нашему столику в VIP-зоне. Дашка, виновница торжества, уже в ударе: забралась на диван босиком и, размахивая бокалом с чем-то игристым, орет под музыку, практически полностью не попадая в ноты. Вокруг нее — наши общие приятельницы: Марина, Катя и Света. Некоторых я знаю скорее шапочно, и, кажется, в последний раз мы таким составом мы собирались в прошлом году по такому же поводу.

Я натягиваю на лицо улыбку и тянусь подруге навстречу.

— Сола! — Даша замечает меня, спрыгивает с дивана и крепко обнимает. — Ну наконец-то! Я уже думала, Морозов тебя не отпустит! Штрафную ей!

Мне в руку вкладывают стопку текилы. Я смотрю на прозрачную жидкость, убеждая себя, что станет чуточку легче. Выпиваю, стараясь не морщиться — тепло практически сразу растекается по телу, но проклятые ступни все равно ощущаются ледяными. Теперь похожее ощущение поселилось и в кончиках пальцев.

— С Днем рождения, Дашуль! — говорю я, стараясь перекричать музыку и собственную тревогу, и вручаю ей маленькую коробку с бантиком. Внутри — браслет из «Золотой эры», который я нашла в ее вишлисте.

Дашка пищит от восторга, тут же надевает обновку и бросается меня обнимать, приговаривая, что я лучшая подруга. А потом грозно (в шутку) хмурится и говорит, что все равно помнит, какой я закатила скандал им с Сергеем.

Я на минуту возвращаюсь в тот злополучный день, представляю, что было бы, если бы не порола горячку, дождалась мужа из командировки и устроила встречу втроем с холодной головой.

Тогда Руслана в моей жизни не было бы.

Совсем.

Было бы, как раньше — тихо, спокойно, как в штиль.

Как в гробу.

Когда официант подходит к столу, Даша командует всем взять новые коктейли — к тем, что уже и так на столе, не считая текилы и выложенных на куске матового стекла ломтиков посыпанного солью лайма. Я заказываю что-то крепкое, сразу двойное, надеясь, что алкоголь немного притупит чувства.

А еще — что я перестану думать о том, что прямо сейчас руки Руслана могут лапать другую женщину. Трогать ее между ног так, как он трогал меня, как умеет только он.

И действительно — спустя какое-то время алкоголь начинает действовать: мир становится чуть мягче, острые углы сглаживаются, буквы сообщения для мужа «Все хорошо, мы веселимся» расплываются и плывут, словно пляшущие человечки. Разговор за столом течет сам по себе, перескакивая с работы на шмотки, с путешествий на мужиков. Классика девичника.

—...нет, ну вы представляете? — возмущается Катя, крутя в руках трубочку от коктейля. — Я ему говорю: «Давай попробуем что-то новое». А он мне: «Зачем? У нас и так все хорошо». Хорошо, блин?! Это когда раз в неделю по субботам и в одной позе? Серьезно?!

Девочки смеются. Я натянуто улыбаюсь, теребя край салфетки.

— Мужики вообще ленивые стали, — подхватывает Марина. — Им бы поесть, поспать и чтобы их не трогали. Мой вообще считает, что вибратор — это личное оскорбление его достоинства. Типа, а тебе что, мало, малыш?!

— Ой, не говори, — машет рукой Даша. — У меня та же фигня была с бывшим. Комплексы на комплексах. А новый... — Она загадочно улыбается, понижая голос, и мы все инстинктивно наклоняемся ближе. — Девочки, он мне вчера такое предложил... В общем… наручники. И ошейник.

— И ты согласилась? — округляет глаза Света. — Это же фу.

— Сама ты «фу», — кривится Дашка. — Слушайте, это такой кайф! Когда ты не контролируешь ситуацию. Когда тебя просто... берут. Знаете, когда можно отключить голову и быть просто телом? Это сразу все обостряет.

Могу сказать одно — ничего такого про свою милую веселую подругу Дашу я и близко не знала. Но все эти разговоры про интимное и личное в постели, которые обязательно сопровождают все посиделки с коктейлями, меня страшно смущают. А сегодня почему-то еще и раздражают, хотя ханжой меня назвать трудно. В том плане, что я не считаю правильным указывать другим людям, как им жить, с кем спать и как это делать.

Я присасываюсь к трубочке, делаю большой глоток, снова некстати вспоминая слова Нади про их с Русланом «период свиданий». Наверное, ей за этим столом было бы чем поделиться.

Меня эти мысли разъедают изнутри, как серная кислота.

— А я боюсь, — признается Света, хотя из нас четверых выглядит самой раскованной — платье, из которого выглядывает белье от малейшего движения, красивая грудь без намека на дополнительную поддержку, из-за которой наш официант чуть не уронил поднос с коктейлями. Правду говорят, что внешность обманчива. — Это грязно. И унизительно.

О, Сергей бы с тобой согласился!

Я не хочу думать об этом, но мысленно все равно комментирую.

— Грязно — это когда скучно! — парирует Даша. — А когда искры летят — это огонь! Сола, скажи?

— Что? — Неуютно ёрзаю на сиденье, потому что на меня вдруг смотрят сразу четыре пары глаз. Я Дашку просто придушить готова — мы же не первый год дружим, она знает, как я не люблю обсуждать то, что происходит у меня в доме. — Отстань, а?

— Ты у нас эксперт по идеальным бракам — десять лет, просто как неразлучники!

Озвучивание моего семейного стажа заставляет девушек громко улюлюкать и хлопать. Я вроде бы озвучивала его раньше, но мы так редко собираемся таким составом, что вполне могло забыться.

Я раздраженно дергаю плечом, впервые в жизни не чувствуя гордости за этих «целых десять лет». Потому что все это испачкано одним тайным романом с очень, очень тяжелыми отягощающими обстоятельствами.

— Если тебя интересуют наручники, то у меня в доме ничего такого нет, — пытаюсь свести разговор на «нет». В мире масса тем для разговоров — почему нужно говорить именно о таком?

— Между прочим, в университете она такой скромницей не была, — многозначительно «играет» бровями Даша.

Ничего такого в университете я не делала.

Пару раз курила с ней перед экзаменами на втором курсе, потому что очень нервничала. Мать потом откуда-то узнала — устроила мне такой разнос, как будто случился конец света.

Разок с группой выпила — кто-то принес молодое домашнее вино, и меня с половины стакана страшно развезло.

Но мне тогда точно было больше восемнадцати, и все эти вещи большинство моих подруг попробовали гораздо, гораздо раньше. А надо мной украдкой посмеивались, что даже на мое восемнадцатилетие мать потребовала явиться домой строго в десять и каждые полчаса звонила и требовала фотоотчет.

— В чем залог долгого счастливого брака, Соломия? — Дашка корчит голос диктора и сует мне под нос телефон а ля «микрофон». — Какие эксперименты вы посоветуете зрителям нашего канала как самые эффективные?

Мое горло пересыхает до состояния пустыни Сахары.

Боже, да что они ко мне привязались?

Я делаю большой глоток коктейля, чтобы выиграть время, и в надежде, что переменчивая как ветер Дашка просто устанет ждать и прицепится с этим вопросом к кому-то другому. Если ей так интересно — можно пройти по залу и поспрашивать всех желающих. Но она продолжает нетерпеливо всматриваться в мое лицо.

В памяти, как назло, всплывает тот вечер, примерно в середине нашего «срока», когда у нас уже была своя квартира и не было страха, что в любой момент ввалится любящая приходить без предупреждения хозяйка квартиры (да, однажды она нас застала во время секса, но никакие увещевания так не делать, ее не пристыдили и не остановили). Помню, что мы с Сергеем решили смеха ради посмотреть пресловутые «Оттенки». Кроме того, что фильм оказался дурацким, я поймала себя на мысли, что в нашей сексуальной жизни все так… спокойно. Наполовину в шутку, наполовину всерьез, спросила, а не думал ли он о чем-то таком. Не о плетках, конечно, а о разнообразии. Мы были долго женаты, и мне казалось, что такие вещи обсуждать с мужем совсем не стыдно.

Меня даже сейчас передергивает от выражения лица Сергея в ту минуту, когда он услышал вопрос. Чего там только не было — недоумение, отвращение, брезгливость. «Мы же не в порнофильме, зачем нам этот суррогат?»

Так на меня даже его мать никогда не смотрела — словно я не женщина, а машина, которая вдруг попросила дергать рычаг коробки передач с разнообразием.

Странно, но с тех пор я впервые об этом вспомнила.

Просто было так противно от себя самой, что… хотелось поскорее перестать думать о себе как о неприличной женщине и поскорее забыть этот порыв как страшный сон.

— У нас... — Я подбираю слова, чувствуя, как горечь оседает на языке. — У нас все хорошо.

— Ну ты серьезно сейчас? — киснет Дашка, и вслед за ней — все остальные. — Хорошо — это когда на пенсии. А пока молодые, надо отжигать! А со своим мужиком надо так, чтобы не спрашивал, перегнул, нагнул и не «тебе удобно, муси-пуси?», а отжарил так, чтобы соседи вышли покурить!

Я из последних сил закатываю глаза, очень надеясь, что в эту минуту на моем лице то самое выражение «Ой, да ну ладно!»

Но мой рот наполняется слюной от воспоминаний о той ночи, когда я познакомилась с Русланом.

О том, как он кусал меня за шею.

Как не спрашивал, а просто… взял.

Каким приказным был его тон: «Задери. Чертову. Юбку».

Вспоминаю, как расшвырнул все с моего стола, как усадил туда мою голую задницу.

Вспоминаю звук ударов его тела о мое.

Пока я отчаянно пытаюсь выплыть из этих воспоминаний, Света морщит нос и говорит, что «если мужчина ведет себя вот так — значит, он тебя не уважает».

— Боже, — закатывает глаза Марина, — ты еще скажи, что это — арбузерство! Насилие — это когда тебя борщи заставляют варить, а ты устала и еле на ногах стоишь. И когда копейки считаешь, выбирая купить красивые новые туфли и ходить в них заодно всю зиму или лучше взять пуховик на распродаже. А когда трахают по любви — это кайфушки.

— Особенно если потом еще и заботушка, чаек в кровать приносит, — воркует Дашка уже о чем-то из личного опыта.

«А потом я тебя повезу есть самые вкусные ребрышки в этом городе!» — всплывают в голове слова Руслана.

Я прикладываю к щекам прохладную ладонь, чтобы немного остудить внутренний пожар.

Это ничего не значит, Сола. Не придумывай себе ничего такого — «все совпадения случайны».

— Мне нужно выпить, — говорю я, как будто себе под нос, но во внезапной паузе в болтовне за столом, мои слова звучат неожиданно громко. Даже в грохоте клубных битов.

Я залпом допиваю свой коктейль. Горько-сладкая жидкость обжигает горло, но от этого ноющая тупая боль внизу живота становится еще нестерпимее. Так болит пустота.

Это так абсурдно, что я его заблокировала, но продолжаю то и дело проверять телефон в надежде, что он напишет. Сижу здесь в пайетках и исхожу на желчь, как последняя дура, ревнуя чужого мужа.

Господи.

Как там говорил Шерлок? «Не думай, ты понижаешь IQ всей улицы».

— Сола, ты чего такая кислая? — Дашка толкает меня в плечо и начинает «пританцовывать» плечами. — Ну-ка, взбодрись! У меня День Рождения, а не поминки! Пошли танцевать!

Она тянет меня за руку, приговаривая, что пора нам, старым кошелкам, показать малолеткам, как нужно правильно отжигать.

Я не сопротивляюсь, хотя ноги ватные, и от слишком резкого подъема, кружится голова.

Музыка бьет по ушам, свет слепит. Тела вокруг извиваются, трутся друг о друга, и я на минутку радуюсь тому, что хотя бы здесь, в толпе дергающихся тел, не чувствую запах полыни. Я вообще ничего не чувствую, только пустоту внутри, которая с каждой минутой становится все больше.

Начинаю двигаться не ради веселья, а ради забвения.

Танцую, чтобы не думать о том, что прямо сейчас, пока я здесь, он может быть с кем-то другим.

Танцую, потому что это единственное, что мне остается.