Глава девятнадцатая: Руслан

Наверное, нужно признаться себе в том, что после того как мы с мстительницей цинично и грязно осквернили ее юбилей еблей в туалете под носом ее мужа и моей жены, мой взгляд на то, что между нами происходит, кардинально изменился.

То, что она меня зацепила с первой встречи, я прекрасно понимал — никогда не считал себя мужиком, который лучше сам себе отсосет, чем признает, что какая-то женщина поставила в его башке раскладушку. Самообман обычно обходится дороже, чем видимость пиздокрутости, за которую ты им расплачиваешься. Мой собственный брак — лучшее тому подтверждение. И все же до нашего с Солой окончательного грехопадения, я думал, что все дело в отсутствии какой-то окончательной точки. Что, если она будет (с сексом напоследок) — меня отпустит. На мое желание развестись это, само собой, в любом случае никак бы не повлияло, но хотя бы избавило от ощущения зависимости от одного конкретного человека. Точнее — от одних конкретных янтарных глаз.

Легче не стало.

В Нико я пару раз пытался придумать какие-то формулировки, чтобы вбить их в башку на случай, если Сола действительно решила вернуться к мужу. Ну, типа, она имеет полное право не ставить меня в известность о своих планах, имеет право вообще со мной не разговаривать. Как идиот, смастерил себе из говна и палок моральные костыли — логичные и правильные. Даже почти без примеси моего раненого мужского эго.

Оказалось, что ни хера это не работает.

Что от вируса по имени «Сола» не существует прививки для иммунитета.

Хуже — мне нравится им болеть.

И даже когда меня ломает как торчка — я все равно от этого дурею.

Вполне логично, что мне хочется больше.

Воспоминания о нашем с ней сексе, о том, как она пахнет, как звучит ее голос, как красиво кончает у меня в руках — мелькают перед глазами как прибитые. Смотреть на серое полотно асфальта через лобовое стекло уже почти нестерпимо больно, потому что даже там она каким-то образом материализуется в таком виде, в котором я ее никогда не видел. Но очень хочу увидеть.

Выход один — что-то решать. По крайней мере до того момента, пока я не разгребусь с разводом, а она — я надеюсь — в обозримом будущем придет к такому же решению насчет своего брака.

Случайные встречи — это для подростков, даже если в этом есть определенная острота. Туалеты, машины, темные углы — все это риск, что однажды моя девочка просто сломается от страха или паники.

Нам нужна территория, где не будет никаких правил, где мы сможем хотя бы ненадолго выключать телефоны, оставлять за порогом угрызения совести, ебучую социальную мораль и просто быть друг с другом.

Только я и она.

Я сворачиваю в район Горсада — тихий, зеленый, густо засаженный старыми деревьями и новыми элитными ЖК, выросшими на месте частного сектора. Не центр, где каждый второй знает мою машину, и не спальник, где у каждого подъезда дежурят бабки-сканеры. Идеальная нейтральная полоса.

Риелтор, суетливый парень в дешевом костюме, уже ждет меня у подъезда новостройки. Нервничает — видимо, пробил мои данные и гадает, зачем владельцу агроимперии понадобилась «однушка» в не самом престижном районе.

— Руслан Викторович, доброе утро! — Он тянет руку, потея от усердия. — Рад, что вы выбрали наш объект! Здесь одна из самых «зеленых зон» в…

— Давай без балабольства, — обрываю его экскурсию. — Показывай.

Мы поднимаемся на лифте на седьмой этаж из десяти.

Квартира пустая, сделан свежий, дорогой ремонт «под сдачу»: светлые стены, ламинат, панорамное окно с видом на верхушки деревьев. Никакой мебели, кроме встроенной кухни и шкафа-купе.

Мне нравится, что здесь нет чужой истории. Нет памяти о чужих драмах, не пахнет посторонним бытом. Первые разговоры и стоны, которые услышат эти стены, будут нашими.

Я подхожу к окну, прикидываю вид — машины можно ставить на подземный паркинг, въезд с другой стороны, с улицы не видно. Соседей на этаже пока нет — дом заселен наполовину.

Еще раз осматриваюсь, прикидывая, что нужно купить. Кровать — большую, удобную. Плотные шторы и жалюзи, чтобы не знать, какое время суток за окном. Толстый и мягкий, какой-то охуеть эко, блядь, фрэндли ковер на пол.

Идеально.

— Мебель можем завезти хоть завтра, если нужно… — лебезит риелтор, видимо правильно прочитав мои мысли.

— Не нужно, — отрезаю я. — Оформляем сейчас, документы на предъявителя.

— Эм… конечно. Может быть, хотите посмотреть ванную? Тропический душ, очень комфортный из лучших…

— Я все видел, — снова перебиваю, и выхожу, бросив через плечо: — Готовьте договор.

Остаток дня у меня в привычном рабочем аду, хотя в последнее время я все больше им наслаждаюсь — сейчас это единственный рабочий способ не сойти с ума. Посевная закончилась, но проблем меньше не стало. Сейчас моя задача — проверять всходы, мотаясь по области, натягивать поставщиков удобрений и выбивать каждую копейку скидки на топливо.

В перерывах между этой вечной еблей со всем на свете, просматриваю презентацию, которую скинул Сергей, ту самую, про электрокомбайны и «зеленое будущее». Красивые слайды. Графики, стремящиеся вверх. Расчеты окупаемости, экологические сертификаты.

«Интеграция с GPS», «Автопилот 4-го уровня», «Минимизация углеродного следа».

Я листаю это с сильным скепсисом и легким интересом. Серега живет в мире, где все работает по алгоритму, где если нажать правильную кнопку — получишь правильный результат. Он думает, что технику можно заправлять электричеством, а жизнь — логикой.

Но земля — она грязная, и алгоритмов ни хера не слушается. Сегодня засуха, завтра град, послезавтра рейдеры. И никакое «зеленое будущее» не спасет, если нет яиц, чтобы защитить свой урожай здесь и сейчас.

Но идея, нужно признать, красивая. И, сука, дорогая.

О чем я Сереге сразу и сообщаю, когда пересекаемся на полчаса за кофе в «Праге» — времени у меня в обрез, так что сегодня мы без стейков, строго по рабочим вопросам и уже в конце дня. Как баран пялюсь на букет, который он кладет на стол — огромный веник из каких-то явно хитро выебанных роз. Просит официантку принести вазу, а она смущается и бормочет, что настолько большого у них нет. Сергей делает скорбную рожу.

— Видишь, Рус, даже кофе не попью.

— Это ты куда такой нарядный? — В другой день я бы даже внимания не обратил, а теперь, сука, грызет. Выедает дыру в моем терпении, которое в последние дни и так сбоит.

— В смысле куда? Домой, к жене. — Серега ставит пару подписей там, где они должны быть.

Я в ответ ставлю свои на каких-то его бумажках.

К жене.

Меня адово бомбит. Я же не дурак, понимаю, что это не просто веник, это, типа, прелюдия к приятному вечеру. Она там ему ужин, что ли, блядь, готовит, пока я, как придурок, с квартирой танцы с бубнами пляшу?

— Слушай, нам нужно заходить в эту тему, Руслан. — Сереге очень хочется эти комбайны.

— Где я тебе сейчас такие деньги найду? — Ответ получается чуть злее, чем я рассчитывал. Ничего такого Морозов не говорит, и если отбросить бурлящее во мне говно, он абсолютно прав — нужно брать эти машины до того, как они появятся у всех остальных фермеров. Тогда у нас будет пара лет форы.

— Давай выведем часть нала, — Серёга дергает плечом и поглядывает на часы. Второй раз за минуту.

— А гарантии ты давать будешь?

— Рус, ты не с той ноги встал?

— Просто хочу, чтобы ты мне конкретно озвучил, из каких процессов мне эту наличку тебе вывести. — Я делаю глоток кофе, надеясь, что горький вкус хотя бы немного перебьет поганую злость по рту. — У меня печатного станка нет, Морозов.

Он озвучивает какой-то наспех придуманный вариант.

Который вообще нифига не вариант.

А я ничего не могу поделать, потому что тормоза не врубаются, когда достаю телефон, нахожу с нашу с Солой переписку и спрашиваю, что она сейчас делает. Знаю, что тупо. Знаю, что голимый детский сад, но все равно пялюсь то на ебучий букет, то на окно сообщений, надеясь увидеть хоть какую-то реакцию.

— Ты меня, короче, вообще не слушаешь, — слышу обиженный голос Сергея.

— Прости, просто… день тяжелый. — Бросив последний взгляд на телефон, заталкиваю его обратно в карман. Морозов предлагает хорошее дело. Единственное хуевое в этом всем то, что я начинаю смешивать работу и личное, а вот это уже плохой звоночек. — Ладно, раскручивай эту лабуду, будут тебе деньги.

Морозов расцветает, начинает сверкать, как новенький самовар, а потом, снова глянув на часы, торопливо жмет мне руку, хватает веник и убегает.

Желать ему, чтобы он упал и поломал ноги, — это какой уровень пиздеца? Полный?

Сола отвечает на мое сообщение, когда я по дороге домой застреваю на неработающем светофоре, и машины пытается развести явно неопытный регулировщик.

Моя девочка: Я в офисе, заканчиваю проект.

Моя девочка: Что-то случилось?

Я разглядываю электронные буквы. Становится немного легче от того, что она по крайней мере не прихорашивается для мужа и не готовит романтический ужин без повода. И домой вернется уставшая. Хотя все это, конечно, вообще ни черта не гарантия того, что…

Блядь, мне даже мысленно это произносить сложно.

Я: Соскучился.

Мы виделись позавчера, но мне ее категорически мало.

Она читает почти сразу, но не отвечает, хотя я в целом и не жду.

Не хочу на нее давить.

Не хочу быть мудаком, которого она однажды обвинит в том, что из-за меня ей пришлось бросить святого мужа.

Если меня чему жизнь и научила, так это тому, что до всего нужно доходить своими мозгами, даже если эта мысль придет кривой дорожкой через жопу.

Когда захожу в квартиру, первым делом чувствую нетипичный для «наших широт» аппетитный запах. Надежда не то, чтобы не умеет готовить, но, как в том фильме — я просто не умею есть то, что она готовит. Слава богу, делает это крайне редко.

Бросаю ключи в вазу на консоли, прислушиваюсь — тихо.

После моего возвращения из Нико жена объявила мне бойкот. Утром, когда ухожу, она еще спит, в течение дня если и пишет, то только молчаливые списки, что я должен купить и за что должен заплатить. Вечером сидит перед теликом или трещит с подругами по телефону, делая вид, что меня не существует. Она думает, что наказывает меня молчанкой, а на самом деле я даже ей благодарен — не уверен, что мне хватило бы сил сдержаться, если бы полезла ко мне с очередной претензией. Прошло уже несколько дней после рассказа Солы — а во мне все еще бурлит… гм-м-м… острое желание спросить, как поживает ни разу не ёбаная мной подружка.

И вопрос ребенка мы с ней так и не обсудили. Хотя тут, нужно признать, и мой проёб — я пока реально не знаю, что обсуждать и говорить, если не чувствую в себе моральных сил корчить охуеть какое счастье. А Надежда, готов поспорить, ждет от меня именно этого — не больше и не меньше.

Прохожу на кухню — Надя сидит на диване, в чем-то ультракоротком и шелковом, во что ее грудь помещается явно с большим трудом. Листает журнал, но мое появление встречает плохой имитацией удивления. Я не самый маленький мальчик, и когда захожу в дом, создаю определенный уровень шума. Не услышать мое появление можно только с затычками в ушах.

Но загоняться по этому поводу не буду.

— Привет. — Надя поднимается, откидывает назад волосы. Крутится на сто восемьдесят градусов, давая себя рассмотреть. — Ну как?

— Покрасилась? — говорю первое, что бросается в глаза.

— Хорошо, значит, ты на меня все-таки еще смотришь.

Жена идет ко мне, становится рядом, забрасывая руки на плечи. А я почему-то фиксирую, что она — заметно выше Солы, и чтобы дотянуться до меня, ей не приходится становиться на носочки.

— У нас сегодня лазанья, салат с рукколой и крем-суп с шампиньонами, — говорит Надя, целясь губами в мой рот.

Я отклоняю голову и, взяв ее запястья, снимаю с себя руки. Жду, что сейчас флюгер ее настроения резко качнется в другую сторону, и даже замечаю в глазах характерный, хорошо знакомый блеск, после которого в меня обычно летит всякое говно… но она вздыхает, все-таки чмокает меня в щеку и тянет лежащий на стуле шелковый халат.

— По какому случаю банкет? — не могу удержаться, разглядывая, как она накрывает на стол. То, что достает из духовки, действительно пахнет вкусно. И выглядит так же. — Кто у нас в доме теперь готовит?

— Наняла кухарку, — признается почти без паузы. — Девочки посоветовали хорошую чистоплотную женщину. Она мне понравилась.

Как будто я не предлагал ей такой вариант минимуму раз сто, на каждый из которых она отвечала категорическим: «В моем доме посторонних баб не будет!» даже если бы эту «бабу» выбирала она сама.

— Подумала, что кто-то должен тебе готовить, когда я… — Она делает паузу.

— Что случилось? — спрашиваю сразу и без реверансов. Тут даже никакая особенная чуйка не нужна, чтобы понять, что все это неспроста.

— Возможно, меня положат на дополнительное обследование. — Надежда ставит передо мной тарелку, садится напротив. — У меня что-то с гормонами, и врач хочет сделать дополнительные анализы и УЗИ.

Чего-то такого я и боялся. У Надежды по-женски были какие-то проблемы — один раз она с ними даже под нож загремела (точнее, под лазер). Отчасти, поэтому какое-то время она не педалировала тему детей. Навязчивая идея обязательно родить появилась у нее буквально последний год. После того как я впервые заикнулся о разводе. И нет, я, конечно, не идиот и понимаю, откуда растут ноги.

— А можно больше конкретики? — Стараюсь говорить спокойно, на всякий случай.

— Какую именно конкретику ты хочешь, Руслан?

— Даже не знаю. Всю известную на сегодняшний момент?

— Вчера я была у врача, досдавала анализы и он считает, что после удаления полипа есть риски… — Надежда спотыкается.

— Риск, что ты не выносишь? — заканчиваю за нее. Она кивает.

Здравствуй-жопа-новый-год.

Блядь.

Пока я пытаюсь переварить свалившуюся на голову «приятную новость», Надежда поднимается со стула, семенит ко мне и падает на грудь, всхлипывая словами: «Прости, Руслан, пожалуйста, прости!»

Рефлекторно сжимаю пальцы на ее плечах.

У меня, сука, даже слов нет. Ну вот что я должен сказать? Что мы справимся? Что все хорошо? Что мы, блядь, через все пройдем вместе?!

— Может, тебя показать другому врачу? — эта мысль кажется мне разумной. Никогда не забуду, как в семнадцать лет крепко влетел и валялся в больнице с утыканной спичами рукой. Один хирург поставил на моей руке крест, типа, я ею даже жопу не подотру. А другой сделал операцию — и через полгода я этой рукой так втащил одному умнику, что тот отправился прямым ходом делать новую челюсть. — Можно за границу слетать.

— Рус, у меня тут лучший врач, к нему даже из столицы приезжают. Ты думаешь, почему я именно к нему хотела?

— Я бы хотел услышать альтернативное мнение.

Ей моя идея явно не нравится — чувствую, как сразу напрягается в моих руках, отодвигается и смотрит примерно так, как смотрят на кучу дерьма, которую нельзя обойти.

— Ты мне не веришь?

— Я хочу убедиться, что есть разные варианты решения проблемы и что ни тебе, ни ребенку, ничего не угрожает.

— Странно, что ты вдруг так о нас забеспокоился. Что такое, Руслан? Твоя очередная давалка тебя разлюбила, и ты решил вернуться в семью? Ты надолго или достать раскладушку?

Надежда вздергивает подбородок хорошо знакомым мне жестом — обычно после него любой наш разговор скатывается во взаимный обмен упреками на повышенных тонах. Так что лучше заканчивать сейчас, пока я не наговорил того, что беременной с угрозой выкидыша женщине точно лучше не слышать. И тем более не поддаваться на провокации снова свести любой наш разговор к тому, какой я хуевый.

— Хорошо, — уступаю на этот раз, — что от меня требуется? Хочешь, чтобы я поехал с тобой к врачу?

— Не переживай, — жена хватает тарелку, встает из-за стола и резким, похожим на работу циркуля шагом, идет в комнату, — я же как-то раньше справлялась со всем этим одна. Приятного аппетита.

Разумеется, никакого аппетита у меня больше нет и в помине. Если бы не Надеждина истерика — на хер бы свалил, мне любая херня в ларьке за три копейки будет вкуснее, чем любая еда в этом доме. Но если с Надькой и ребенком на ее нервах что-то случится — я же себя потом живьем сожру. Поэтому кое-как запихиваю в себя лазанью и салат, и иду в душ, краем глаза мазнув по жене — она сидит на диване, подогнув под себя ноги, и бесцельно гоняет туда-сюда фильмовые каналы.

Во всей этой херне хорошо только одно — в ближайшее время с сексом она ко мне точно не полезет.

Я долго валяюсь в кровати без сна, стараясь не слишком ворочаться, чтобы не разбудить жену. Она сначала демонстративно забрала плед и ушла с ним в гостиную, но где-то через полчаса вернулась и почти сразу уснула. А я смотрю на часы на стене (чтобы не светить экраном телефона). Одиннадцать, половина двенадцатого. Мне вставать в пять тридцать, но вместо того, чтобы выспаться, я пялюсь на серые стрелки и садистски мучаю себя мыслями о том, что сейчас делает Сола. Благодарит мужа за веник понятно каким способом? Или тоже нашла повод спать в гостиной?

Блядь.

Желание плюнуть на все, приехать к Серёге, выбить дверь и забрать Солу, начинает перевешивать здравый смысл. Аргументов, почему я не могу этого сделать, с каждым днем становится все меньше. Хотя сегодня Надежде удалось добавить на чашу весов один, весом в тонну.

Через пару дней я снова еду в Горсад — отзвонились рабочие.

В квартире уже стоит кровать — застелена темно-серым бельем. Шторы блэкаут. На полу — красивый белоснежный ковер с ворсом, как будто с какой-то мексиканской козы или типа того.

У меня две магнитных ключ-карты — одна лежит в кармане, другую я верчу в пальцах, пока разглядываю огромную, залитую закатным солнцем комнату, представляя здесь Солу. Как она войдет, как будет осматриваться — пугливо, но с интересом. Как я потом толкну ее на эту кровать — и пусть все идет в пизду, кроме нас.

Член на эту фантазию отзывается молниеносно, болезненно упираясь в молнию джинсов.

Осталось придумать способ заманить ее сюда.

Делаю фотку кровати и отправляю ей с припиской: «Хочу разложить тебя здесь в ближайшие двадцать четыре часа». Хотя это не совсем соответствует действительности — я хочу разложить ее прямо сейчас, а лучше — еще вчера и каждый день без перерывов.

Пока жду, что она ответит, выруливаю в сторону центра, присматривая по дороге какой-то цветочный магазин. Внутри меня встречает сразу пара девушек — выходят друг перед другом, как будто от того, кто первым меня обслужит, зависит их личное счастье. И даже обручальное кольцо на пальце не гасит свет флиртующих улыбок.

— У нас есть вот такие розы, — говорит та, что выглядит постарше, показывая на стоящие в большой вазе цветы. — Сейчас просто хит, выглядит очень красиво!

Сука, либо у меня галлюцинации, либо я видел точно такие же вчера у Морозова.

На душе скребет так, что на всякий случай резко меняю вектор своего взгляда в противоположную сторону. Натыкаюсь на какие-то белые, похожие на трубочки цветы. На те розы у меня за спиной, они максимально не похожи.

— Вот эти.

— Сколько?

— Все. И вызовите курьера.

Их там много, так что девахи бросаются оформлять букет в две пары рук.

Пока они там возятся с упаковкой, разглядываю телефон, и сообщение от Солы, которое всплывает на экране как раз в этот момент.

Моя девочка: Это что такое, Манасыпов?

Честно говоря, если бы она со старта меня послала — я бы не удивился. Но тот факт, что мстительница этого не делает, не может не радовать.

Я: Это кровать.

Она молчит. Я, воспользовавшись паузой, показываю девушкам, что ленты нужны просто белые, ничего лишнего.

Я: Какие у тебя планы сегодня/завтра?

На часах уже половина седьмого, так что особых иллюзий на счет того, что она планирует делать в ближайшие часы, у меня нет, но если бы я не рисковал спрашивать — я не был бы на той вершине пищевой цепочки, на которой нахожусь сейчас.

Моя девочка: Через час еду домой.

Я: А может через два?

Моя девочка: Нет, никак.

Моя девочка: Так что это за кровать, Манасыпов?

Я прошу у девушек конверт, вкладываю в него пластиковый магнитный ключ. Курьеру диктую адрес ее офиса на Дворцовой, и строго требую, чтобы передал лично в руки Соломии Морозовой — никому другому.

А ей в переписке пишу адрес, номер квартиры и код от домофона.

Вижу, что читает, но не отвечает. Я успеваю почти подъехать к дому, стою на светофоре и барабаню пальцами по рулю, прикидывая, о чем она сейчас думает. Она сто процентов уже получила цветы — курьер доставил бы букет, даже если бы шел пешком.

Моя девочка: Ты сегодня принципиально решил говорить загадками, Манасыпов?

Да я бы не говорил загадками, мстительница, но с тобой же надо осторожнее, чем с гранатой без чеки — чуть что, и сразу пятками сверкать будешь.

Я: Это ключ.

Моя девочка: Я вижу, что это ключ. От чего? От твоей совести?

Язвит, значит, зацепило.

На секунду откидываю голову на спинку и представляю, что пульс у нее сейчас такой же бешеный, как и у меня.

Она ведь умная.

Она уже все поняла, просто боится.

Потому что одно дело — трахаться на нерве, когда просто рвет и там, где нас с ней это застанет. И совсем другое — регулярные встречи в месте, которое будет только нашим. В месте, куда ей придется приезжать осознанно, полностью принимая на себя ответственность. И спрятаться за «это просто случайность, это просто импульс» уже не получится.

Я: От места, где ты уже не сможешь притворяться хорошей девочкой.

Моя девочка: Ты снял квартиру?

Я: Еще я тебя по съемным хатам чужим не таскал!

Я: Купил.

Успеваю подъехать к дому и загнать «Гелик» на подземный паркинг, но сижу в машине, глядя, как она то что-то долго печатает, то перестает. То начинает писать снова.

Маленькая трусиха.

Моя девочка: У тебя совсем-совсем тормозов нет?

Я: Неа)) Мы оба знаем, что тачками и туалетами дело не ограничится. Ты хочешь продолжения, я хочу продолжения. Но я не хочу, чтобы ты дергалась от каждого шороха. И я хочу потрахать тебя голую. Долго-долго)

На этот раз она читает, но молчит. Пауза затягивается надолго.

Представляю ее, сидящую в офисе, разглядывающую ключ с пылающими щеками.

Скорее всего, она на меня страшно злится.

Заслуженно — я форсирую, бессовестно заплываю за буйки, но по крайней мере я честен с собой. И мне хочется, чтобы она тоже начала открывать свои красивые глазки на то, что если бы в ее жизни все было в порядке — «мы» бы не случились.

Моя девочка: Спасибо за цветы, Манасыпов — очень красивые. Жаль, что не смогу забрать домой.

Мне совершенно не принципиально, чтобы она вокруг букета чунга-чангу отплясывала. Но я понимаю, зачем она это говорит — и вот от подтекста скручивает неприятная злость.

Напоминает, что у нее вообще-то мужнин веник стоит.

Тычет меня носом в свои драгоценные «семейные узы».

Моя девочка: Зачем тебе это, Руслан? Зачем все усложнять?

Моя девочка: Мы же договорились, что это просто…

Что именно «просто» она не уточняет — ни через минуту, ни через две.

Я: Хуевый был договор, мстительница. Нерабочий.

Наверное, самое время прекращать играть в дипломатию. Хватит ходить вокруг да около. Нужно сказать правду — ту самую грубую, грязную правду, от которой нас обоих трясет.

Я: Мне плевать на усложнения. Я работать не могу. Я спать не могу. У меня член болит от одной мысли о тебе. Я хочу тебя, Сола. Хочу иметь к тебе доступ. Всегда. Когда захочу. Хочу ебать тебя так, чтобы из твоей головы испарились никому на хуй не нужные угрызения совести. И я знаю, что ты хочешь того же.

Я отправляю это полотно. И смотрю на галочки. Одна. Две. Прочитано.

Тишина.

Минута. Две. Пять.

Она не отвечает.

Но и не посылает. Не пишет, что я делаю ей больно. Не блокирует.

Моя девочка просто молчит.

А еще я тебя обнимать хочу после секса, прикинь? Зарыться носом тебе в волосы. Хочу, чтобы заснула в моих руках. Хочу знать, какая ты, когда спишь — сопишь во сне или смешно открываешь рот и пускаешь слюни на подушку? Хочу повести тебя в то маленькое кафе есть чертовы ребрышки с мангала. Хочу с тобой… дохуя всего, если честно.

Но если я скажу ей это — она испугается.

Потому что это уже не просто «поебаться».

Я вот сюда пришел и стою как баран. Жду и надеюсь, что и она сюда идет.

Когда становится понятно, что отвечать она не собирается, блокирую телефон и прячу его в карман.

Поздравляю, Манасыпов, ты становишься просто гуру терпения.