Глава двадцать третья: Руслан

Большой крафтовый пакет с логотипом ресторана стоит у двери, все еще предусмотрительно аккуратно защипленный сверху степлером в двух местах. Час назад, когда забирал его из ресторана, еда была горячей. Уверен, она до сих пор теплая, но есть это одному — нет, ну нахуй.

Не после того, что устроила Надежда.

Я стою посреди пустой квартиры на седьмом этаже, вспоминая, как хотел провести этот вечер. Мы должны были сидеть на этом ковре, Сола — завернутая в одеяло, зацелованная и жадно закидывающая в рот еду. Мы должны были кормить друг друга с рук, пачкать соусом рты и подбородки, смеяться и говорить глупости. А потом я бы положил ее на спину и еблей выколотил из нее все напряжение рабочей недели.

Вместо этого я стою здесь один, как идиот, а моя девочка носится по городу, пытаясь оторваться от моей беременной жены.

Сюрреализм нахуй.

Гребаный цирк, в котором я чувствую себя главным клоуном. Абсолютно, сука, не смешным.

Самое главное, чего в этой ситуации не знает Сола — наверное, не знает, если только моя благоверная сама не рассказала — что в положении Надежды устраивать такие гонки с преследованием — это полный пиздец. Я лично разговаривал с врачом, который будет вести ее беременность, и хоть я ни черта не понимаю в беременностях и диагнозах, но слова «угроза прерывания» и «отслойка» даже для меня не пустой звук. Битый час я сидел в кабинете, держал, блядь, жену за руку, изображая заботу, чтобы она не чувствовала себя ненужной — и выслушивал от степенного мужика в белом халате, как важно обеспечить ей покой, комфорт и минимизировать все, что может заставить ее нервничать. И что-то там про тонус матки и еще о том, почему та ее болячка, которую удаляли лазером — херовая штука для беременности, особенно первой.

Ложится на сохранение Надежда наотрез отказалась.

Придумала и выдвинула целую кучу аргументов, почему хочет вести обычный образ жизни так долго, сколько это будет возможно. Наплела целую историю о том, что в четырех стенах она будет нервничать больше, чем просто дома. В конце концов, я чуть ли не извергом себя начал чувствовать, пытаясь уговорить ее лечь в любую больницу, которая она сама выберет. В итоге, когда заикнулся про заграницу — она разревелась в три ручья, выкатила претензию, что я просто хочу от нее избавиться.

Последние дни я чувствую себя редким сортом говна: с одной стороны у меня сложно беременная жена и ребенок, которого может не стать в любой момент, с другой — я веду сложные переговоры с адвокатом, пытаясь минимизировать риски от будущего развода. И на фоне всего этого — Сола, которая трясется буквально от любого намека, что однажды наши отношения «случайно» станут достоянием морально подкованной общественности.

Единственное, в чем мне хоть немного везет — это земля и всходы. В этом году, несмотря на прохладную весну, будем с хорошим урожаем.

Я разглядываю вид за окном, пытаясь прикинуть, что делать дальше.

Позвонить жене и рявкнуть: «Перестань преследовать мою любовницу!» я не могу.

Спросить, с хуя ли она это делает — тоже.

Я вообще никак не могу обозначить, что в курсе ее выходки, блядь, чтобы не спалить нас обоих.

А я стою здесь, запертый в четырех стенах, и не могу ничего сделать, чтобы не спалить нас обоих. Со мной в жизни случалась целая куча неприятных вещей — бывало, по молодости, и по голове получал арматурой, и ножом, попадал на деньги, наёбывал людей, которые могли запросто открутить мне голову. Потому что бизнес, в котором крутятся такие деньги, грязный и первым сжирает тех, кто боится снять белые перчатки. И все же, какая бы жопа ни случалась — я никогда не чувствовал себя таким, сука, беспомощным, как сейчас.

Но ситуацию нужно разруливать, и сделать это могу только я.

Гашу свет, выхожу из квартиры и спускаюсь в паркинг. «Гелик» ревет — в такие моменты я рад, что у меня заряженная тачка, и ощущение в руках «поводка» от такого монстра, успокаивает вставшие на дыбы нервы.

Дорога до дома занимает тридцать минут — я не гоню, трачу это время, чтобы мысленно спустить пар и еще раз прокрутить в голове слова доктора об «угрозе и отслойке». Параллельно затыкаю рот внутреннему голосу, который орет, что… блядь, вот какого же хуя она не пила ёбаные таблетки?!

У меня в голове не укладывается, почему я, буду честным — ни хрена не счастливый отец — думаю о здоровье ребенка больше, чем его мать, которая вместо того, чтобы соблюдать постельный режим, устраивает гонки по городу!

Если, блядь, ей так насрать — вперед, делать аборт!

Еще на подъезде к дому, замечаю свет в окнах своей квартиры — она угловая, с красивым окном-витриной, так что сразу бросается в глаза. Значит, Надежда уже дома. Давно?

Наши места на парковке рядом — ее «Крузак» на месте. Выхожу и кладу ладонь на капот — метал такой горячий, что жжет руку. Либо она только что вернулась, либо гоняла тачку до посинения.

Улика принята.

С порога меня встречает нарушаемая каким-то бубнежом из телика тишина.

Надя лежит на диване, и я не могу отделаться от мысли, что она идеально подготовила сцену: пижама, плед до подбородка, вековая тяжесть на лице. Но при этом укладка и макияж — я ее без косметики видел, и отличить могу, даже если это не боевая раскраска индейца. Рядом на столике — батарея разных баночек с лекарствами и витаминами, которые назначил врач, вода, фрукты.

Меня она встречает медленным поворотом головы и слабым:

— Руслан? Ты рано…

Голос тихий, дрожащий. Не знал бы, что за травлю она сегодня устроила — поверил бы, что послушно исполняет постельный режим. Просто актриса больших и малых театров.

Я подхожу ближе, нависаю над ней, заслоняя свет люстры.

Хочется встряхнуть как поганую кошку, и в лоб спросить, какого хера она творит. Только я же на себя потом в зеркало смотреть не смогу, потому что буду видеть там своего любившего распускать руки папашу. А если что-то случится с ребенком… Даже думать об этом не хочу.

— Как прошел день? — нарочно захожу издалека. Хочу посмотреть, с каким лицом эта страдалица мне будет пиздеть.

— Я… — Надежда садится, прижимает плед к груди и смотрит на меня снизу вверх взглядом умирающего лебедя. — Лежала. Ты же знаешь, что врач сказал…

— Ясно.

Сажусь в кресло напротив — от греха, потому что хочется рявкнуть так, что она мне тут точно двойню без потуг родит. Закладываю ногу на ногу — и просто давлю ее молчанием. Жду, когда начнет метаться — поправлять волосы, тянуться за водой.

— Что-то случилось? — Традиционно первой не выдерживает она.

— На твоей «Тойоте» можно яичницу жарить, Надь. Так что либо кто-то катается на твоей тачке, либо ты мне пиздишь. — Я смотрю прямо ей в переносицу, не давая ни шанса разжалобить себя слезами и очередной театральщиной. — И что-то мне подсказывает, что ездила ты не в аптеку за углом.

Она бледнеет, понимая, что попалась.

— Я… мне нужно было… — Надежда начинает заикаться, лихорадочно, на ходу, придумывая оправдание. — Я ездила к маме — ты же знаешь, у нее давление. Она позвонила, сказала, что плохо себя чувствует. Руслан, я не…

Я выставляю вперед руку, призывая ее закрыть рот.

Достаю телефон, набираю номер тещи и включаю громкую связь. Надежда пытается открыть рот, но я сощуриваюсь, намекая, что она и так слишком сильно испытывает мое терпение.

Пиздец, как меня от всей этой блевани тошнит, но что еще мне делать? И дальше разрешать лепить из себя идиота?

— Виктория Игоревна, добрый вечер. — Разговоры с тещей — отдельный вид «удовольствия», но ради такого дела я готов потерпеть ее сразу же хлынувший на меня поток проблем. Выслушиваю, но, как только появляется пауза, тут же вставляю: — А Надежда не у вас? Приехал — а ее нет, и телефон не берет… Да? И не заезжала сегодня…? Может, телефон забыла?

Конечно же, она не заезжала — мать сдает ее с потрохами.

Я быстро сворачиваю разговор и подчеркнуто тихо кладу телефон на стол.

Вздергиваю бровь, давая понять, что весь внимания — какую хуйню она придумает на этот раз.

Надежда пару раз открывает и закрывает рот.

Поджимает губы. Делает обиженной лицо и, скрестив руки на груди, опирается на спинку дивана. Говорить она не будет.

Ладно, я не гордый, могу и сам «налить».

— У тебя угроза прерывания, Надь. Твой врач словами через рот сказал, что ты можешь потерять ребенка от любого чиха. В больницу ты ложиться категорически не захотела — ок. Мы договорились, что ты будешь соблюдать строгий постельный режим, что не будешь рисковать. — Я подаюсь вперед, придавливая ее своим дурным настроением. — Ты мне пообещала, Надь. И что же ты делаешь? Садишься за руль и гоняешь хуй знает где?

Ее подбородок начинает дрожать, глаза наполняются слезами — не раскаяния, а раздражения и обиды от того, что дала загнать себя в угол.

Я не ведусь.

Не падаю ей в колени, не прошу успокоиться. Просто смотрю и жду, когда ей хватит смелости сказать правду. Долго, блядь, жду. Так, что успеваю возненавидеть идущий по телеку сериал и тиканье часов.

— Я искала тебя! — наконец сдается она. Громко, используя свой любимый метод: нападение — лучшая защита. И ее истерика тут же начинает набирать обороты. — Ты не отвечаешь на звонки! Ты всегда чем-то занят, пока я лежу здесь и не знаю, что думать! Пока я пытаюсь изо всех сил сохранить твоего ребенка — ты шляешься по своим блядям, Руслан!

— Нашего ребенка, Надежда. Обычно в этом деле принимают участие двое, если вдруг ты забыла. Потому что как всем впереди паровоза пиздеть, что ты беременная — так ребенок резко «наш», а как случается какая-то херня — по твоей, блядь, вине — так он резко «только мой».

— Наш? Наш, Руслан?! Да тебе насрать на нас! У тебя только твои шлюхи в голове! Я звоню тебе — но ты никогда не берешь трубку! Мне что — лежать целыми днями и ждать, пока ты вспомнишь о моем существовании?!

Есть такая притча, про мальчика, который кричал: «Волк!»

Так вот.

Это именно то, что Надежда сделала с моим желанием отвечать на ее звонки. Она постоянно названивала мне — просто так! Иногда — каждые полчаса, с требованием предоставить фото и видео отчет, что я делаю и где нахожусь. Я сижу в кабинете депутата и решаю вопрос с льготным кредитом — и мне, оказывается, нужно немедленно отчитаться перед женой! В конце концов, я просто начал забивать хуй. Да, как мудак.

— Я поехала к тебе в офис — но тебя там мне было! Где ты был?!

— Надь, ты дура? — Я стараюсь говорить спокойно, но запас моего терпения впервые настолько стремительно тает. — Я работаю! Ты понимаешь, что деньги не падают на тебя с неба, Надь?!

— Я тебе не верю!

— У тебя паранойя.

— Так спроси себя, откуда она взялась! — Она резко вскакивает на ноги, не удерживает равновесие — и чуть не падает на меня, обрушивая град кулаков на спину и голову. — Тебе на меня насрать, Руслан! Я для тебя просто вещь, просто комнатная собачка, от которой ты с радостью бы давно избавился!

— А я для тебя — ебаная бесправная мебель, потому что ты забиваешь хуй на каждую мою просьбу!

Я знаю, что меня несет.

Знаю, что должен быть терпимее, не подаваться на провокации — но как же меня все это заебало.

Перехватываю ее запястья, увожу от своего лица.

Встаю и легонько отталкиваю обратно на диван. Просто чтобы села, чтобы хуйни не натворила.

— Ты, блядь, поставила на кон жизнь моего ребенка ради своей больной фантазии?

— Я хочу знать правду! — Надя порывается встать, но я блокирую ее движение и снова возвращаю на диван. Она бесится еще больше, потому что ничего не может сделать и вынуждена подчиниться моей силе. — Кто она? Сколько ей лет? Двадцать? Что она такое для тебя делает, что не делаю я, а?! Глубоко сосет?! Так я могу!

Жена хватает меня за ремень на джинсах — крепко, так что приходится надавить на запястья, чтобы избавиться от ее пальцев.

Блядь, меня от всего этого уже реально трясет.

— Хочешь знать правду? — Я с трудом сжимаю челюсти, чтобы не выразиться так, как хочется. Как она тут изо всех сил выпрашивает. Нужно держаться себя в руках — ради ребенка. Я его не хотел — но я несу за него ответственность. Он не заслуживает, чтобы обоим родителям было на него насрать. — Правда в том, Надя, что ты эгоистка. Тебе плевать на ребенка — ты лелеешь только свое уязвленное самолюбие. Кого волнует угроза выкидыша и отслойка, если Наденьке срочно надо скрутить своего мужика в бараний рог.

Я выпрямляюсь, позволяя себе слабость посмотреть на нее с отвращением.

— Если с ребенком что-то случится… Если ты потеряешь его из-за своей тупости… Я тебе этого никогда не прощу, поняла? Я сделаю так, что тебе не найдется места в этой стране.

— Ты не можешь… — Она обрывает фразу на полуслове, и вдруг кривится, сгибаясь пополам.

Хватается за живот, громко охая и медленно заваливаясь на бок.

Я секунду наблюдаю за тем, как она качается, все еще не в силах поверить, что это — не очередной акт е спектакля.

— Больно! — Она кричит, срывается на визг. — Руслан, больно!

Ее лицо моментально покрывается испариной, дыхание становится рваным и поверхностным, как после удара в живот.

Я видел много лжи — в том числе, и в исполнении моей жены. Я знаю, как она умеет притворяться. Но сейчас она белая, как мел, а губы стремительно синеют. Пальцы, которыми она минуту назад колотила меня как проклятого, скрючившись, цепляются в живот.

Она белая как мел. Губы посинели. Руки дрожат, вцепившись в живот.

Если это игра, то Надежда заслуживает «Оскар».

А если нет? Если она действительно доездилась?

Я чувствую липкий холодный пот за шиворотом рубашки. Каким бы я ни был циником, я не желаю смерти своего ребенка, потому что это моя кровь.

— Надя? — Злость улетучивается мгновенно, сменяется страхом. — Где болит?

— Внизу… тянет… сильно… — Она стонет и закрывает глаза. — Там… таблетки на столике.

Я хватаю сразу пару упаковок, она показывает пальцем на нужную. упаковку. Выдавливаю таблетку в трясущуюся ладонь и протягиваю ей стакан. Надя пьет рывками, стуча зубами об стекло и проливая воду на подбородок.

— Я вызову «скорую».

— Нет… не надо скорую! — Хватает меня за руку ледяными обессиленными пальцами. — Врач говорил, что может прихватить — нужно просто выпить таблетку и полежать. Если легче не станет — тогда в больницу.

Я смотрю на нее — она сейчас такая жалкая и испуганная, что вся моя ярость моментально трансформируется в состояние «блядь, что делать?!»

— Не кричи на меня больше. — Надежда тянет меня ближе, заставляет сесть на край дивана. — Я боюсь, когда ты такой… и потерять его — тоже очень боюсь, Рус…

— Успокойся. Дыши.

— Посиди со мной. — Мне ничего не стоит стряхнуть ее руку, но сейчас это ощущается как-то неправильно. — Прости, Руслан. Я просто… очень сильно тебя люблю. С ума схожу, как представлю, что ты с кем-то, и кто-то тебя трогает и…

— Успокойся, Надь. — Выключаю раздражающий телевизор. Почему мои проблемы нельзя закончить вот так же — одним щелчком?

— Ты не уйдешь? — Она перекладывает голову мне на колени, бодая затылком, чтобы гладил ее по волосам.

— Не уйду.

Я сижу в полумраке гостиной, слушая, как выравнивается е дыхание — подействовало лекарство или просто закончился спектакль? Я не знаю.

Чувствую себя заложником, а Надежду — бомбой замедленного действия, внутри которой самое ценное.

Ну ладно.

Когда жена засыпает — переношу ее в кровать, прикрываю дверь в спальню и переворачиваю ситуацию к себе лицом, потому что быть у Надежды в заложниках мне нахуй не уперлось.

Для начала — забираю ключи от ее машины.

Потом — даю задание своему эСБэшнику найти не глупого профессионального водителя с хорошей безопасной тачкой, в чьи обязанности будет входить не только катать мою жену, но и следить за каждым ее шагом и держать меня в курсе о ее перемещениях.

Больше никаких гонок, никакой, блядь, самодеятельности.

А если подобное повториться — как миленькая ляжет в больничку, даже если придется надеть на не смирительную рубашку и пристегнуть ремнями к кровати.