Глава двадцать четвертая: Руслан

Я даю Соле несколько дней тишины, прекрасно понимая, что после случившегося, она места себе не находит и вздрагивает от каждого чиха. Поддерживаю контакт только редкими сообщениями, на которые она отвечает осторожно и односложно.

Превозмогаю желание задать хотя бы один неудобный вопрос — и просто даю ей время выдохнуть и понять, что пространство вокруг безопасно. Хотя каждый час без нее, кажется, обходится мне первыми седыми волосами.

Я тоже не сижу сложа руки, и пока моя девочка пытается успокоить совесть и страхи, я обустраиваю жесткие границы. Надежда теперь пол присмотром моей официальной заботы о ней и ребенка — все, как она хотела, хотя ей, ожидаемо, не нравится результат. Ну что я могу поделать? «Бойтесь своих желаний — они могут сбыться». Ее возит бывший опер — человек с глазами рыбы и хваткой питбуля. Его инструкция проста: возить, носить сумки, открывать двери и докладывать мне о каждом шаге. А еще я строго обозначил перечень мест, в которые мою жену возить нельзя ни под каким предлогом — так что всякие посиделки с подружками в ресторанах и кальянных отменяются. Надежда без него и шагу сделать не может: поездка в клинику или к матери — он всегда рядом, а я теперь всегда в курсе, где она собирается появится, получаю информацию об этом буквально в режиме онлайн.

Когда через пару дней Надежда поняла, что это никакой не ВИП-сервис — попыталась закатить скандал. Но между «или так, или ты ложишься в больницу», конечно же, выбрала остаться дома. Последние иллюзии о том, для чего ей был нужен этот залет, покинули меня сегодня утром, когда застукал ее роющейся в моем ящике, в поисках ключей от «Тойоты». Я не великий гуру женских голов, но плюс-минус понимаю, что в норме женщина стремится всеми силами сохранить желанную беременность, а не носиться по городу с угрозой выкидыша в поисках доказательств её паранойи.

Солу она теперь, разумеется, доставать своими разговорами тоже не будет.

Когда я написал ей об этом (вчера) моя девочка сначала долго отмалчивалась, а потом сказала, что не хотела бы, чтобы из-за нее с ребенком что-то случилось. Я бы очень удивился, если бы она ответила что-то другое.

Без пяти минут шесть я паркуюсь возле ее офиса — борзею настолько, что паркуюсь не сзади, во дворе, а прямо перед главным входом, перекрывая въезд кому-то на «Мазде». Вообще-то, здесь можно парковаться только по специальным документам, потому что проспект и все дела, но я все равно не на долго, и мне плевать. Не планирую задерживаться здесь больше пяти минут.

Поднимаюсь по ступенькам, прикладываю ладонь к двери и мягко толкаю — она подается, потому что моя девочка по-прежнему не любит запираться.

Сола сидит за столом, заваленная какими-то образцами и бумагами, и что-то чертит, покусывая кончик карандаша. Вид у нее уставший — плечи опущены, под глазами тени, а волосы собраны в растрепанный пучок, который держится буквально на честном слове.

На звук моего появление вскидывает голову — и от неожиданности роняет карандаш. За все время, что мы переписываемся я никак, даже намеками, не обозначал свое желание появиться у нее на пороге.

— Руслан? Ты что… — В глазах появляется легкая паника. — Ты как здесь?

— Приехал за тобой, трудяга, — с тихим щелчком прикрываю за собой дверь.

— Руслан, слушай… — Она еще не придумала, как меня отшить. И не очень хочет это делать — вижу в глазах голод по мне, и мысленно ликую как сопляк.

— Отказ не принимается. — Я подхожу к ней с обратной стороны стола и опираюсь руками на столешницу, нависая сверху как ее приговор на ближайшие несколько часов. — Собирайся.

Сола смотрит на меня с сомнением, но видит только мое решительное намерение довести начатое до конца.

— Я не могу, Руслан. У меня дедлайн. Заказчик ждет эскизы на пятницу, я еще даже половину не…

— Заказчик подождет. — Делаю еще один сближающийся маневр — обхожу стол и беру ее за руку, поднимая себе навстречу. Пальцы у нее такие холодные, что приходится сжать их в ладонях и согреть дыханием. Сола в ответ краснеет и не замечает, что инстинктивно подвигается ближе. Такие маленькие сигналы тела, что она тоже скучала, проходят в опасной близости от моего желания еще раз проверить на прочность ее письменный стол. — Что ты сегодня ела? У тебя живот урчит — я слышу.

— Йогурт…? — Сола прищуривается, пытается стыдливо отвести взгляд.

Йогурт, блядь. Дать бы тебе по жопе за такую самодеятельность.

— Йогурт — это насмешка над организмом. Поехали.

— Куда? — Руку она вырывает очень вяло, а потом и вовсе перестает.

— Есть. И дышать.

Беру с вешалки ее пиджак, накидываю ей на плечи. И на несколько секунд притягиваю е к себе, чтобы убедиться, что на этот раз она реальная, а не фантом, без которого я утром уже даже зубы почистить не могу. Она замирает, позволяет мне это сделать — и в ответ утыкается носом в грудь. С шумом втягивает мой запах — и расслабляет плечи. Е тело хочет ко мне, потому что чувствует безопасность, даже если она пытается убедить себя в обратном.

— Куда ты меня отвезешь? — Сола задирает голову, заглядывает мне в глаза с детским любопытством.

Я бы тебя на край свет отвез, прямо сейчас — чтобы ты от меня больше никуда не сбежала, не закрылась и пугалась каждого шороха.

— Везу тебя есть эклеры, которые как-то хитровыебано подают.

— Ты запомнил, — ее губы растягиваются в счастливую улыбку.

По дороге в грузинский ресторан, мы почти не разговариваем. Я держу Солу за руку и периодически подношу костяшки к лицу, чтобы поцеловать. У меня тонировка в ноль, так что даже если я захочу трахнуть ее прямо на автостраде — никто ничего через окна не увидит. Ловлю ее на том, что после очередного поворота она перестает дергаться и расслаблено опускает затылок на подголовник. Смотрит на меня с нежностью и одними губами говорит, что очень-очень соскучилась.

Мои глаза отвечают ей тем же.

В ресторане традиционно приятно пахнет жареным мясом, кинзой и дровяным дымом от мангала. Внутри людно и шумно, потому что это одно из лучших мест в городе, но я заранее забронировал место на веранде — она закрыта с улицы стеклянными панелями, а наша зона отделена от основного зала кадками с зеленью. В центре, в небольшой каменной чаше горит живой огонь, вокруг — глубокие плетеные кресла с горой подушек и пледов.

Здесь мы одни и можем не прятаться, а просто поужинать.

Я усаживаю ее в кресло, жду пока немного освоится и обратит внимание на официанта, стоящего над нами с видом человека, готового обеспечить лучший в мире сервис. Пару раз я ужинал тут с важными людьми — потому что лучше всего вопросы решаются не под охуеть в каком море выловленные устрицы и коньяки из наполеоновских времен, а под хороший шашлык и восточный «сухарь». Так что здесь хорошо знают и меня, и то, какие щедрые чаевые я оставляю.

— Я за рулем… — начинает Сола, когда официант предлагает винную карту.

— Сегодня я тебя вожу. Расслабься.

Она немного изучает карту, останавливает выбор на красном сухом. Я заказываю остальное и много — хачапури, шашлык, их фирменные хычины с брынзой и овощи. Хочу видеть, как моя девочка ест и как на ее щеки возвращается румянец.

Когда приносят вино, она делает большой глоток и откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза.

Огонь в чаше потрескивает, бросая теплые блики на ее лицо.

Она красивая.

Даже сейчас, уставшая, без макияжа, в простой блузке — она самая красивая женщина, которую я видел. В ней есть глубина, в которой хочется утонуть. Я давно понял, что мое сердце нанизано на большой рыболовецкий крюк с ее именем, но озвучить это вслух не могу, потому что не знаю, какой будет реакция.

— Это нужно есть руками, — немного посмеиваюсь над ее попытками как-то намотать на вилку тянущиеся с пирога нитки сыра.

— Будут грязные, — немного смущается она. А я почему-то вспоминаю, как ест Морозов — вечно раздражая меня своими, блядь, манерами — обязательно с салфеткой на коленях, обязательно комментируя, что приборы лежат как-то не так.

— Будут грязные — вытрешь, — отодвигаю от не приборы и чтобы окончательно перестала стесняться, беру кусок, откусывая так, что сыр тянется по губам, и его приходится собирать языком. — Видишь, конец света не случился.

Она смущено улыбается — и берет ломтик двумя руками, отправляя его в рот с жадностью, смешно открывая рот, потому что горячее. Я подпираю щеку кулаком и просто смотрю, наслаждаясь всеми ее эмоциями, даже самыми микроскопическими, потому что вижу их впервые.

— Что? — Сола облизывает губы и тянется руками за куском мяса.

— Нравится твой аппетит. — «Думаю, что ты самая охуенная женщина в этом мире».

— Я чувствую себя свинтусом, — смеется, смущается, а потом протягивает мне кусочек мяса, который я беру зубами, нарочно немного прикусывая ее пальцы.

Она прищуривается.

Несмело подается вперед — это едва заметное движение, как будто ее вообще качнуло от сквозняка, но я хорошо его вижу. И когда моя девочка, вдруг смутившись, пытается сделать вид, что ничего не было — перехватываю ее руку на столе, тяну на себя и мягко целую. Без напора — просто трогаю губами ее губы, задерживаюсь на секунду и, чтобы разрядить обстановку, шучу:

— В следующий раз поедем есть суши — хочу слизывать с тебя вкус сырой рыбы.

— Господи, ну тебя! — она на мгновение замирает, а потом смеется, краснея до кончиков ушей. — Мне же теперь кусок в горло не полезет!

— Пока не съешь вон тот кусок мяса, никаких разговоров, — делаю серьезное лицо.

— Ты тиран, Манасыпов.

— Я заботливый тиран. Жуй.

Мне нравится быть с ней в этом месте, есть эту простую грубую еду — вино, мясо, свежий хлеб из тандыры. Надежда такие места никогда не любила, и женщины в моей буйной молодости — тоже. Их впирали крутые рестораны, устрицы — фу, блядь, как это вообще можно есть? — что-то, что подается в наперстке, а стоит как половина почки на рынке органов. В таких местах, как это, всегда кайфовал только я. И теперь — я вместе с ней.

Мне нравится наблюдать, как к моей девочке возвращаются силы — как розовеют ее щеки, расслабляется напряженная складка между бровей.

Начинаем болтать. Не о Серёге и Надежде, их имена — табу за этим столом. Говорим о том, что было «до» того, как мы стали не свободными — не сговариваясь, чувствуя границу, которую не хотим задевать. Просто хотим знать, какими мы были до браков и обязательств.

— И так, Манасыпов, — Сола смотрит на меня блестящими от вина глазами, слегка поплывшая и расслабленная, крутит ножку бокала, — тогда… у меня в студии. «Вечер в хату» — что это вообще было?

— Богатый жизненный опыт, — я отламываю кусок шоти, макая его в соус и жую просто вот так, наслаждаясь вкусом и ароматом хлеба. — Я же кущевский. Там если ты не бьешь первым — бьют тебя. Отец постоянно творил какую-то хуету, мать тянула меня практически одна. Пришлось быстро стать взрослым и научиться давать сдачи.

— А кем ты хотел быть до того, как начал всех… ну, строить?

— Эй, вообще-то я не даю этому миру загнуться от голода! — Смеюсь. — А если серьезно, то где-то еще до универа хотел стать архитектором. Всегда любил строить — из кубиков, из песка. Хотя из говна и палок строить получалось лучше всего.

— Серьезно?! — Ее брови взлетают вверх.

— Угу. Поэтому всегда хотел свой дом — чтобы было где развернуться, если вдруг захочется приложить к чему-то руки.

— А почему не стал? — Сола делает глоток вина и мне приходится на секунду замолчать, разглядывая как она облизывает губы и как жмурится, наслаждаясь вкусом. Я не поэт — ни в каком месте, от меня за такое сравнение может даже нехило прилететь, но в эту минуту хочется сказать какую-то полную ванильную херню. О том, какая она красивая.

— Что? — почувствовал мой взгляд, Сола начинает суетиться и поправлять волосы.

— Хочу тебя на плечо — и в берлогу. И табличку повестить, что моя. — Знаю, что ничего такого говорить не нужно, но вырывается само. Поэтому быстро, пока она не начала надумывать, переключаю разговор обратно. Что она там спрашивала? — Архитекторы в те времена сосали лапу, а пацаны, которые умели договариваться и держать удар, ездили на «мерседесах». Я не тот человек, который ставит на голодную мечту.

Я замолкаю, глядя на огонь.

— Знаешь, я помню свои первые большие бабки. Реально большие. Не те, что на карманные расходы, а серьезный куш. Схема была мутная, но я за неделю заработал столько, сколько мать за год не видела.

— И что ты купил? — Янтарные глаза блестят от живого интереса. — «Мерседес»?

— Не-а. Купил матери стиральную машинку, автомат. Такую, знаешь, немецкую, навороченную, самую дорогую какую можно было купить. Кнопку нажимаешь — а она еще и пиздит что-то. Мать расплакалась. Сидела перед этой машинкой, смотрела, как белье крутится и плакала. Примерно тогда же понял, что деньги — это не понты, а возможность защищать своих. Возможность сделать так, чтобы мать не плакала, а любимая женщина ничего не боялась и не считала копейки.

— Это самые красивые слова, которые может сказать мужчина, — говорит она, разглядывая мое лицо так, словно видит впервые.

— Я не рыцарь на белом коне, — не люблю, когда люди думают обо мне слишком хорошо, потому что потом они разочаровываются, но обвиняют в этом почему-то меня, а не свои завышенные ожидание. К Соле это не имеет отношения — сейчас во мне скорее говорит привычка.

— Ты тот парень, который в фильмах и мультиках про рыцарей, делает самую грязную работу.

— Типа того.

— Вообще-то, принцесса всегда достается тоже ему.

Я откидываюсь назад, позволяю себе полностью расслаблено развести ноги, закуриваю, потому сейчас — хочется для полного кайфа, а не чтобы успокоить нервы. Сола следит за моими движениями как завороженная, и мне нравится, что теперь румянец на ее щеках совсем другой.

— Я знаю… принцесса. — Разглядываю ее губы выразительно, как будто уже целую. — Иди ко мне.

— Куда?

— Сюда. — Хлопаю себя по колену.

— Руслан, здесь люди…

— Здесь никого нет, только мы и огонь. Иди, не бойся.

Она колеблется несколько секунд, потом встает.

Подходит.

Неуверенно садится мне на колени, боком, с ровной спиной.

Я тут же обхватываю ее, прижимаю плотнее, вдавливаю в себя, чтобы чувствовать каждый удар ее маленького пугливого сердца своей здоровой тушей. Сола ведет плечами, вздрагивает.

— Не нравится?

— Нет, нет, — упирает лоб мне в висок, обжигает кожу дыханием. — Просто немного прохладно.

Я подтягиваю плед, накидываю его ей на плечи, заворачивая в кокон.

Прижимаю сильнее.

Ты стал сентиментальным в тридцать шесть, Манасыпов? Или это просто и правда та самая женщина? Именно такая, как нужно и с ней все ощущается острее, как первый раз в жизни?

Сола делает несколько глубоких вдохов — и кладет голову мне на плечо, в сгиб возле шеи.

Так просто.

Она теплая, живая и сейчас — только моя. Даже если мы крадем это время у других, делаем неправильные, осуждаемые вещи — плевать.

Мы сидим молча, глядя на огонь. Мне не хочется секса. Точнее, хочется, но это вторично. Сейчас мне необходимо просто держать ее в своих руках. Присваивать — хотя бы ненадолго. Хочется — эгоистично — чтобы моя девочка жила с этим вечером в голове точно так же, как с ним буду жить я. Хочу, чтобы желание быть со мной рядом перевесило ее страх посмотреть на свою семейную жизнь широко открытыми глазами. Увидеть, что там — красивая, приглаженная, хорошо знакомая… хуйня. Что жить нужно не с тем, с кем удобно и понятно, потому что на носу целый юбилей, а с тем, без кого жить — не получается. Без кого еда на вкус как бумага, ради кого хочется возвращаться домой.

Перехватываю ладонью ее живот — Сола тут же кладет ладонь поверх моей руки.

Она гладит мою руку, лежащую у нее на талии. Ее пальцы перебирают мои, играют со стальным ремешком часов. Когда останавливается, реагируя на чей-то очень громкий смех из общего зала, снова прижимаю, успокаиваю поцелуем в волосы. И сам подталкиваю, чтобы снова гладила — рядом с ней становлюсь пиздец тактильным, хотя обычно терпеть не могу все эти телячьи нежности.

— А кем ты хотела быть, до того, как решали наряжать для других их бетонные коробки? — Хочу знать о ней все о той Соле, мимо которой я десять лет назад прошел бы. Даже не взглянув. А теперь хочу ее себе — как Кощей. — Или всегда мечтала этим заниматься?

— Это был план Б, — слышу намек на грусть в ее голосе.

— А какой был план А?

— Танцы. Хотела однажды выйти на какую-то мировую сцену и знаешь… чтобы никто дышать не смог, пока я танцую.

Я ненавязчиво пробегаю пальцами по ее спрятанному в плед телу, вспоминаю, каковая она под одеждой — тонкая и гибкая, очень хрупкая, почти невесомая. И спина у не всегда ровная. Если кто-то и должен был танцевать — то только она.

— Я с пяти лет танцевала. Сначала в балетной студии, но потом нам пришлось переезжать и в семь лет я в новой уже просто не прижилась. Мать была в ярости, говорила, что мой характер никому не нужен, но я просто не могла и все. Впервые в жизни пошла против нее и записалась в обычную студию, еще и к мужчине-хореографу. Хотя ему было, кажется, лет сто. — Она посмеивается, и между делом мажет губами по моей скуле. Негромко фыркает, потому колючки щекочут кожу. — А потом случилась глупость — я просто упала на катке. На ровном месте, представляешь?

— Угу.

— Сложный перелом лодыжки, разрыв связок. Врач тогда сказал: скажи спасибо, что вообще будешь ходить. Я сначала все время ревела — не могла простить свое тело, что оно меня предало, а потом как-то… просто начала рисовать — линии, пространства. Поняла, что танец можно «повторить» в интерьере, только из камня и дерева. И успокоилась.

Я обнимаю ее крепче, чтобы та, шестнадцатилетняя девочка в ней, больше не ревела даже в воспоминаниях.

— Манасыпов…? — Ее шепот такой горячий, что я надеюсь — на коже останется ожог, и я буду носить его до конца своих дней.

— М-м-м?

— Спасибо, что привез меня сюда. Мне… так хорошо сейчас.

— Мне тоже.

Чуть позже, наше уютное уединение нарушает вежливое покашливание официанта и вопрос, можно ли уже подавать эклеры. Сола уже не пытается слезть с моих рук, она просто кивает. Через пару минут перед нами появляются эти совершено обычные на вид продолговатые пирожные, над которыми официант творит магию — посыпает какой-то блестящей фигней, которая вспыхивает от горелки и превращается в разноцветные искры в воздухе.

Сола чуть ли не пищит от восторга.

Мне на это шоу вообще плевать — главное, что счастлива она.

Когда снова остаемся одни, беру один пальцами, подношу к ее губам.

Сола смотрит на меня несколько секунд, а потом мягко откусывает. Старается не испачкаться, но на верхней губе все равно остается мазок крема.

Смотрю на этот крем. На ее рот. Пытаюсь убедить себя в необходимости дышать и не пугать мою девочку слишком резким напором, но это самое эротичное зрелище в моей жизни.

Наклоняюсь к ее лицу, чувствуя на своих губах прерывистое сладкое винное дыхание. Даю ей возможность меня остановить — рукой, словом, просто мотнуть головой. Но вместо всего этого, Сола сама едва ощутимо подается вперед.

Я провожу языком по ее губе, медленно и влажно слизываю крем.

Тонкие пальцы в ответ сжимают мое плечо так сильно, что хочется стонать от удовольствия.

Подтягиваю ее ближе, накрываю ее губы своими — и целую глубже, так, что во рту появляется вкус фисташек и вина. Ловлю ее язык, сплетаюсь с ним, немного опрокидывая ее назад, на свою руку. Она доверят безоговорочно — с шумом стонет, держится за мои плечи и шею, и сама подтягивает мою голову ближе.

— Вкусно? — я отстраняюсь на миллиметр — не больше.

— Очень, — выдыхает она. Ее глаза потемнели, зрачки расширились.

— Поехали отсюда.

Она кивает, даже не спрашивая куда, потому что мы хотим одного и того же.

Потому что, если не дотронемся друг до друга — превратимся в пепел, сожжение собственной острой потребностью.

Я расплачиваюсь, оставляя щедрые чаевые за этот час тишины.

Идем к машине, Сола не выдергивает руку, когда переплетаю наши пальцы не как любовник, который прячется, а как мужчина, который ведет свою женщину. Никогда в жизни не страдал самообманом, но сегодня — хочется.

В машине она сразу кладет ладонь мне на колено, высоко, почти у паха. Сжимает бедро как обещание. Стискиваю зубы до прострела в челюсть, потому что с трудом сдерживаюсь, чтобы не повернуть в какой-то ночной двор.

Дорога до нашего ЖК занимает минут двадцать, и за это время воздух в салоне начинает искрить, хотя мы не произноси мни слова. Это не похоже на напряжение, которое было между нами раньше — болезненное, с надрывом, в котором много нерва и опасности. Сейчас это плотное тягучее предвкушение — мы знаем, что будет и мы оба этого хотим.

Парковка. Лифт. Седьмой этаж.

Я открываю дверь — в наши лица ударяет запах свежего ремонта, который все никак не выветрится. Но теперь он густо замешан с запахами, которые в эту квартиру приносим мы — ее гель для душа, постельное белье, пахнущее свежестью, запахи наших разговоров и секса.

Пропускаю Солу вперед — она проходит, сбрасывает туфли, разворачивается ко мне.

Я щелкаю замком: Надежда, Сергей, бизнес, проблемы, которых все больше с каждым днем, весь остальной мир — все остается там, снаружи, за этой тяжелой стальной дверью. А здесь — только мы и наших несколько украденных у реальности часов.

Свет включается автоматически, реагируя на движение — приглушенный, теплый, в котором почти не видно лиц, но острее ощущается каждое касание.

Я не даю ей прийти в себя — прижимаю к двери спиной. Даю, наконец, волю рукам, глажу ее везде — спину, талию, бедра, путаюсь в волосах. Целую так жадно, что наши дыхания сбиваются в унисон. Слизываю с ее губ вино, крем, похоть, невысказанное желание потрахаться со мной долго-долго.

Сола отвечает так яростно, на нерве, что ее дрожащие пальцы не могут расстегнуть ни одной пуговицы на моей рубашке. Она немного капризно стонет — я кайфую, наконец-то чувствуя себя мужиком, которого эта женщина хочет до потемнения в глазах.

— Не спеши, — прикусываю ее нижнюю губу. — Хочу раздеть тебя.

Она хнычет, но уступает. А у меня в голове картинки — она голая, ее кожа трется об грубую ткань моих джинсов. Предвкушение этого сводит с ума и вырубает тормоза.

Расстегиваю ее блузку, веду грубыми пальцами по мягкой ткани — одна пуговица, вторая, третья. Чуть медленнее, чтобы растянуть удовольствие, чтобы хотя бы сегодня — не спешить.

Ткань распахивается.

Под ней — тонкое белье, почти в тон с ее кожей. Не могу удержаться — веду ладони вверх по ее бокам, поднимаюсь выше, накрываю грудь. Она вздрагивает, выгибается мне навстречу.

Снова целую, прикусываю губы, уголок рта, подбородок. Мечу нежную кожу своей щетиной.

Ты такая красивая, моя девочка… Мой тотальный пиздец.

Блузка слетает с ее плеч белым облаком, брюки падают следом. В приглушенном ночном свете ее кожа кажется какой-то нереальной, как и вся она.

Опускаюсь на одно колено, ни на секунду не прекращая ее гладить — бедра, икры, красивые тонкие лодыжки женщины, которая наверняка бы покорила любую сцену в этом мире, если бы не одна роковая случайность. Оставляю маленький укус над коленом, провожу большими пальцами по внутренней части бедер, заставляя ее покачнуться. Снимаю туфли — и снова ладонями вверх, до самого края ее белья. Задираю тонкое кружево, дразню, не касаясь самого сладкого, но ее белье у уже раскалилось и густо пропиталось влагой.

Встаю, ловлю срывающийся шепот Солы — она произносит мое имя иступлено, как заклинание.

— Сними это, — кивая на лифчик.

Она заводит руки за спину, щелкает застежкой. Бретели стекают с плеч.

Сола до последнего придерживает тонкую почти прозрачную ткань руками — я не дурак, понимаю, что она комплексует из-за небольшого размера. Как же ей объяснить, что меня она нравится вся — какая есть, целиком, и плевать на «золотые стандарты из влажных мужских фантазий.

Отвожу ее руки в стороны, пальцами поддеваю ткань и накрываю ее грудь ладонями.

Она тяжелая, горячая, с твердыми набухшими сосками — на секунду отстраняюсь, держу в руках, грею и любуюсь. Чувствую, что еще немного — и мою эрекцию не выдержит даже хваленая суперпрочная молния на «Вранглерах».

Сжимаю грудь — грубовато, плотно, по-хозяйски. Я знаю, что Соле это нравится — чувствую, как ее колени подгибаются, как она хватается за мои плечи, чтобы не упасть.

— Не больно? — шепчу ей в ухо, прикусывая мочку.

— Нет… приятно, очень... — выдыхает она.

— А так?

Я провожу большими пальцами по соскам, надавливаю, тру — моя девочка вскрикивает, запрокидывая голову, и ее шея натягивается, как струна.

Мое терпение жестко ломается, и просто смотреть больше недостаточно.

Наклоняюсь, беру сосок в рот — сначала просто обхватываю губами, грею своим дыханием, дурея от того, как мощно и громко она откликается. А потом — сильнее, сосу его мощно и жадно, помогая себе языком. Ладонью сжимаю вторую грудь, вдавливая пальцы в гладкую тугую плоть.

Сола стонет все громче и бесстыднее, хватает пальцами мой затылок и прижимает к себе:

— Еще... Руслан, пожалуйста...

Член упирается в ширинку и болит от напряжения. Хочется сорвать с себя одежду, повалить ее на пол и войти сразу до упора, без заминок. Трахать до одури, присвоить себе ее тело — еще раз, опять, снова. Навсегда.

Но я держусь, потому что хочу довести до конца эту пытку, хочу посмотреть, как моя девочка сойдет с ума, и я буду первым, кто увидит ее такой. Кто будет знать, какая она настоящая под всей этой оберткой хорошей чужой жены. А я знаю, что там вулкан, потому что пару раз уже «приносил» домой ее царапины на спине и плечах.

Я спускаюсь ниже, руки повторяют путь по ее животу и бедрам. Оставляю на коже быстрые влажные поцелуи. Стягиваю с нее последний клочок ткани. Сола дергается от приступа стыда и беззащитности, потому что она передо мной абсолютно голая, а я полностью одет. Меня этот контраст сводит с ума, ее — заставляет краснеть, снова пытаться прикрыться руками. Перехватываю ее запястья, отвожу в стороны, мотая головой: «Не надо, не закрывайся от меня».

Трогаю ее взглядом везде, где дотягиваюсь, потому что не могу насмотреться, не могу надышаться ее особенным запахом возбуждения — цветы и аромат мускуса. Ни одна женщина в мире не пахнет так, как она.

Беру ее на руки, несу к кровати, опрокидывая на спину.

Распрямляюсь, чтобы посмотреть — как лежит, раскинув руки, как темный шелк волос разметался по подушке, а на сосках остался влажный блеск от моей слюны.

Несколько секунд Сола смотрит на меня с покорность, а потом — с мольбой, слегка разводя колени, приглашая и упрашивая.

Мне нужно больше — хочу выколотить из нее никому на хер не нужный стыд.

— Трогай себя. — В моем голосе нет просьбы — это приказ мужика, который четко знает, что хочет увидеть. Не ради картинки «как в порно», а потому что это та самая женщина, которую хочется раскрывать, познавать и видеть.

Она на секунду замирает. Смотрит на меня огромным глазами, полными стыда и… желания.

— Руслан...

— Трогай. — Чуть-чуть меню интонацию на ту, которой она не сможет сопротивляться. — Хочу видеть, как ты это делаешь.

Рука моей девочки медленно скользит вниз. По животу. Ныряет в треугольник между ног.

Я начинаю расстегивать рубашку — медленно, не отрывая от нее взгляда, жадно впитывая каждое движение и все, что она мне показывает.

Ее пальцы раздвигают половые губы, начинают ласкать клитор — сначала робко, потом увереннее.

Я вижу, как меняется ее лицо — приоткрываются губы, туманятся глаза. Она закусывает губу, инстинктивно двигая бедрами в такт движениям пальцев.

Блядь.

Это зрелище, за которое можно убить. Или умереть.

Моя женщина — шлюха и королева, мое совершенство. Лежит передо мной, доводит себя до исступления, глядя, как я раздеваюсь, и заводится еще больше.

Я сбрасываю рубашку. Ремень. Джинсы вместе с бельем.

Остаюсь голым.

Мой член стоит колом, подрагивая в такт ударам сердца.

Сола смотрит на него — и движения тонких пальцев становятся быстрее. Слышу, как меняется ее дыхание, становясь рваным и всхлипывающим — она уже близко.

— Нет, — опускаюсь на колени перед матрасом. — Не смей кончать без меня.

Перехватываю ее руку, убираю от промежности и прижимаю запястья к матрасу над ее головой.

Она скулит от разочарования.

— Я сам, — озвучиваю то, что мечтал сделать, кажется, еще с первой нашей встречи.

Раздвигаю и укладываю её ноги себе на плечи.

Теперь она полностью раскрыта передо мной. Розовая, манящая и влажная — как на ладони. Наклоняюсь, чтобы жадно вдохнуть ее запах полной грудью. Это какой-то тотальный пиздец, как меня ведет.

Провожу языком по половым губам — снизу вверх, медленно, с нажимом.

Она вздрагивает всем телом, пытается остановить меня, сжав колени, но я уверенно развожу их обратно.

Нахожу клитор — твердую, пульсирующую под моим языком точку. Ласкаю его круговыми движениями, восьмерками, плоскими шлепками языка.

Дурею от нее — какая она охуенно вкусная, сладкая и терпкая одновременно.

Я пью ее соки, как воду в пустыне, добываю языком каждый новый стон как одержимый. Сжимаю бедра так сильно, что останутся синяки. Нужно быть нежным, но я не могу — не сейчас, когда во мне говорит инстинкт самца.

Сола начинает метаться по кровати, сбивает простыни. Ее бедра ходят ходуном: она больше не пробует спрятаться, не хочет закрываться — она пытается насадиться на мой рот сильнее.

— Да... да... еще... сильнее...

Я добавляю пальцы, растягивая ее, имитируя толчки, пока мой рот дарит ей новые оттенки кайфа.

Она узкая.

Горячая.

Она сжимает мои пальцы так сильно, что кажется, сломает.

Ее мышцы начинают спазмировать, волна дрожи проходит по телу, покрываю кожу мурашками и потом.

Я не останавливаюсь — сосу ее клитор, втягиваю его в себя, поднимаю на самую вершину.

Крик моей девочки — просто пиздец. Она делает это громко, протяжно, срывая голос. Выгибается дугой, упираясь пятками в мои плечи. Заливает собой пальцы и подбородок.

Я слизываю все до капли. Не отпускаю, пока не утихнет последняя волна судорог.

Сола падает обратно на подушку, тяжело дыша, и бормоча что-то про маленькую смерть.

Я поднимаюсь, нависаю над ней, разглядывая вот это что-то новое, что появилось на ее лице только сейчас. Стыда там точно больше нет. Она поднимает руки, трогает мое мокрое от ее соков лицо кончиками пальцев, и целует, слизывая влажные следы.

— Я где-то читала, что настоящие мужчины не лижут, — улыбается, слегка смущаясь, но не от пережитого, а от того, что приходится произнести такую глупость.

— Ага, я тоже что-то такое читал. — Чмокаю ее в кончик носа, давая эту маленькую передышку перед следующим раундом, потому что я еще и близко с ней не закончил. — Можешь считать меня подкаблучником.

Я развожу ее ноги еще шире, сажусь между ними на колени, забрасывая ее лодыжки на свои бедра. Направляю головку члена к входу, потираясь об ее скользкую и податливую влагу.

Толкаюсь плавным мощным движением сразу всей длиной, на секунду прикрывая глаза от долгожданного ощущения тисков.

Сола выдыхает мое имя, словно молитву.

Ощущение такое, будто вернулся домой. Ее плоть сжимает мой член, принимает его целиком. Там, внутри, так горячо, что кажется, я плавлюсь.

Замираю на секунду, давая нам обоим привыкнуть к этой полноте, и начинаю двигаться.

Сначала медленно, то выходя почти полностью, то возвращаясь обратно. Растягиваю удовольствие от каждого миллиметра трения.

А потом — быстрее.

Наращиваю ритм, так, что шлепки тел друг о друга становятся громче.

Беру ее бедра, вскидываю выше и меняю угол — я знаю ее тело, изучил как карту. Знаю, как ей нравится, как меняется ее стон, как она раскрывается, когда нахожу внутри маленькую зону, в которую уверено, прицельно долблю.

Наши взгляды пересекаются — Сола плывет, подает себя, предлагает откровенно и бесстыже. Выпрашивает — телом и движениями, тем, что держит глаза открытыми, хотя ее ресницы дрожат от напряжения.

Это не просто секс — это наш с ней разговор без слов, клятва без лжи.

Я хочу спросить свою девочку, чья она.

Хочу услышать, что моя.

Навсегда. Пока не умрем.

Но не могу — и поэтому беру ее яростнее, чтобы заклеймить собой каждый миллиметр тела снаружи и внутри.

И окончательно теряю контроль — хватаю Солу за талию и начинаю вбиваться в нее со всей животной силой, на которую способен.

Жестко. Глубоко. До звуков ударов моих бедер в ее таз — самых охуенных на свете.

Хочу достать и вытрахать ее душу.

Хочу, чтобы чувствовала меня завтра, послезавтра, всегда.

Она кричит и иступлено царапается. Принимает каждый удар, подстраиваясь под мой ритм — во всем, везде, идеальная для меня.

Пот катится по моему лбу, заливает глаза.

Я чувствую, как приближается финал, и ощущение оргазма накатывает мощным цунами.

Ее имя рвется с губ вместе с финальными рывками в ее пульсирующие, сжимающие меня намертво мышцы.

Вгоняю член до упора. Прижимаюсь к ней всем телом.

И взрываюсь.

Сперма выходит из меня толчками, наполняя ее тесноту. Я глухо стону ей в шею, кусаю плечо, не в силах сдержаться. Меня, блядь, трясет. Мир схлопывается до одной точки. До нее.

Несколько минут мы лежим совершенно неподвижно: я на ней, придавливая своим весом, она подо мной, маленькая, хрупкая, обнимающая меня тонкими, но очень сильными руками.

Мое сердце колотится в ее ребра, отдается обратно в грудную клетку и виски.

Когда медленно возвращаюсь в реальность, начинаю различать окружающие звуки — шум улицы за окном, лающую где-то этажом выше собаку.

Приподнимаюсь на локтях, чтобы не раздавить ее

— Блядь, прости, прости… — Я же здоровая тушка — а забылся как зеленый пацан.

— Все хорошо. — Сола отвечает слабой уставшей, абсолютно счастливой улыбкой. Целует меня в губы — мимолетно, просто прижимаясь своими, такими охуенно вкусными. — Мне нравится. Я не сломаюсь, Манасыпов, поверь.

Волосы прилипли к ее мокрому лбу. Губы припухли. На шее краснеет след от моего укуса.

Меня впервые в жизни так сильно рвет от нежности. От желания целоваться с ней просто как пацан, даже сейчас, когда между нами было все, щекотно в области сердца.

Я осторожно выхожу из нее, падаю рядом, притягиваю к себе. Моя девочка тут же сворачивается калачиком, утыкаясь носом мне в грудь и жадно вдыхает мой запах. Мурлычет, трется щекой.

Накрываю нас пледом, который валялся рядом.

У нас есть пять минут.

Может быть, десять.

Прежде чем придется встать, пойти в душ, смыть с себя запахи друг друга, одеться и вернуться в свои фальшивые жизни.

Прежде чем я снова стану мужем беременной истерички, а она — женой идеального Сергея.

Но сейчас, в эти пять минут, время не существует.

Я вожу ладонями по ее спине, перебираю тонкие идеальные позвонки, чувствуя каждый на кончиках пальцев.

— Я люблю тебя, моя девочка.

Я не планировал это говорить — слова вырываются сами, без разрешения мозга.

Сола замирает, поднимает голову. Смотрит на меня с недоверием и легкой паникой.

Испугал тебя, маленькая? Прости.

— Скажи еще раз, — просит она.

— Я люблю тебя, Сола, — твердо повторяю свое признание.

Потому что это правда — самая неудобная и опасная правда в моей жизни.

Потому что, если не считать брошенных в дурной юности признаний, за которыми не было ровным счетом ничего, я впервые произношу их осознано.

— И я тебя, — выдыхает она, зарываясь носом мне в шею, выпуская туда теплое влажное дыхание. — Очень, очень, очень…

Мы лежим молча, оглушенные собственным признанием.

Секс и страсть — это одно.

Но любовь в наших обстоятельствах — это приговор.

Хотя я готов его отбывать, если только моя девочка будет рядом.

Я прижимаю ее к себе еще крепче, закрываю глаза и просто дышу ею. Впрок.