Глава двадцать шестая: Руслан

В моем мире тишина — это редкость. Обычно вокруг меня шум: гул моторов, звонки, голоса подчиненных, шорох денег, шелест шин по гравию. Все это звучит громко, агрессивно и требовательно, в ритме моего внутреннего метронома.

Но последнюю неделю я живу в ёбаном вакууме.

Кондиционер в кабинете гоняет прохладный, стерильный воздух. На столе — идеальный порядок. Подписанные договоры — в левую стопку, на доработку — в правую. Все четко, по регламенту. Я работаю как проклятый, с семи утра до десяти вечера, загоняя себя в этот ритм, как сваю в грунт.

Чтобы не думать.

Чтобы не чувствовать.

— Руслан Викторович, бронь. — Секретарша заглядывает в кабинет с выражением лица жертвы, которая идет на убой. В последнее время я реально как туча. — Вылет в шесть. Трансфер до гостиницы, номер «люкс».

В Варшаве будет битва не на жизнь, а на смерть, учитывая то, как польские фермеры «любят» нашего брата, но я шел к этому два года. О том, чтобы отправить Морозова, и речи быть не может.

Кроме очевидной причины — он тупо не умеет разговаривать и выбивать лучшие условия, вторая — я собираюсь попросить Серёгу на выход в ближайшее время. Добровольно или принудительно — как пойдет.

Отпускаю секретаршу кивком, беру телефон и, крутанувшись в кресле к окну, совершаю акт чистого рафинированного мазохизма, недостойного мужика моего уровня — смахиваю блокировку и открываю нашу с Солой переписку.

Она висит в топе не потому что там есть что-то новое, а потому я, блядь, туда ее «пришпилил» как сопливый школьник.

Что я там хочу увидеть? Хуй его знает, потому что последнее сообщение — мое: «… Приятно провести время».

Перед ним — еще десяток моих: коротких, злых, требовательных вопросы без ответов и криков в никуда.

А с ее стороны — ничего.

Ни «прости». Ни «я все объясню».

Просто серая пустота под моими «кирпичами» сообщений. Как дыра в асфальте посреди скоростной трассы: летишь, уверенный в сцеплении, а потом — бац! — и подвеска в хлам.

Я не стал удалять переписку — это было бы истерикой, поступком обиженного подростка, который рвет фотки бывшей. А я, хоть уже не жду, что она его оживит, внезапно маякнув хотя бы точкой, но удалять не хочу. Убеждаю себя в том, что это не из-за сантиментов, а как напоминание о том, что бывает, когда Руслан Манасыпов теряет контроль и начинает верить в сказки про «особенную связь».

Если бы она хотела написать, но не могла — по какой-то, хуй знает какой причине, но допустим — она бы сделала это. Не в тот же день, но может на следующий. Еще через день. Не важно — в ее распоряжении была целая неделя, но Сола молчит. Раньше мы перебрасывались сообщениями каждый день — иногда короткими, иногда — длинными, веселыми или пошлыми, не суть. Между нами был пульс.

А теперь линия на кардиомониторе выпрямилась — пациент сдох.

Ну или «пациентка» сбежала, решив, что здорова и в реанимации не нуждается.

Я ждал: сначала с непониманием, готовый расцеловать ее, как только появится, потом — с бешенством за непонятный игнор. Потом начало появляться липкое противное осознание, а сейчас осталась только мрачная тяжелая уверенность.

Она выбрала.

Не меня.

И оказалось, что «люблю» в нашей с ней истории не имеет никакого веса, когда на другой чаше весов лежит десятилетний счастливый брак.

Из мариинской впадины тяжелых мыслей меня выдергивает знакомый голос в приемной — Морозов.

Блядь.

— Я на пять минут, Марина, — слышу, как очаровывает секретаршу, делая комплимент ее прическе. Она ее сменила? Я и не заметил.

Блокирую телефон, разворачиваюсь в кресле и смотрю, как в дверях появляется муж женщины, которая должна была стонать подо мной в пустой квартире все выходные, а вместо этого, видимо… стонала под ним.

От вида сияющего — буквально, сука — Сергея, меня передергивает. От него исходит какая-то нездоровая, раздражающая энергия ванили и благополучия. Загорелый, в светлых модных шмотках, гладко выбрит, уложен и наглажен — хоть на обложку. Выглядит как будто выиграл миллион в лотерею. Или трахался неделю без перерыва.

— Привет, Рус! — Морозов протягивает руку через стол.

Я здороваюсь и отвечаю на рукопожатие, начиная мысленный отсчет — если он задержится больше чем на пять минут, у меня сорвут тормоза.

Как поживает супруга, Серёга? Отпусти ко мне на пару часов — потрахаться с ней хочу.

— Так, что там с поляками? — Он лыбится, падая в кресло напротив. — Все на мази? Моя поддержка не нужна?

— Все в порядке, — отвечаю сухо и коротко. — Ты отчет по итальянцам видел? Цена на комбайны с той, что в твоих отчетах, нихуя не бьется.

— Видел, уже накатал им телегу. — Он откидывается на спинку кресла, расслабленный, довольный жизнью. Смотрит на меня, даже не особо скрывая, что настроение у него не о работе, и срать он хотел на комбайны.

Пять минут, которые я ему «выделил», превращаются в три — на больше меня не хватит.

Или я ему голову откручу. Или хуй знает что сделаю.

— Слушай, сорян, я что-то… — Сергей растягивает губы в улыбку. — Как камень с плеч свалился, веришь? Свозил жену в СПА и...

— И…? — держу морду кирпичом. Желваки свело, но я не подаю вида.

— Да у нас… знаешь… все как-то не клеилось в последнее время. — Морозов вздыхает, кривит рот, как будто пытается достать языком что-то, что застряло в зубе мудрости. — Мы с Солой в последнее время как-то… отдалились. Бытовуха, нервы. Она все время на работе, дома ее вообще, как будто не было.

Чтобы чем-то занять руки, начинаю крутить в пальцах тяжелый холодный «Паркер».

— И что? СПА животворящее помогло? — В моем голосе — едва заметный сарказм, который он, конечно, не считывает.

— Помогло! — Сергей с широкой улыбкой встречает секретаршу, которая несет ему кофе. Вот кто ее, блядь, просил?! — Воздух, природа и массажи — мы перезагрузились. Выключили телефоны вообще и два дня только вдвоем, полный офлайн от мира. И, прикинь — работы у моей жены по вечерам вдруг не стало.

Он прищелкивает языком.

Выключили телефоны.

Вот, значит, как.

Пока я сидел в той квартире, глядя на остывающую пиццу, пока писал ей сообщения, сходя с ума от неизвестности, Сола просто «выключила телефон». Чтобы я не мешал ей наслаждаться «детокс-программой» с мужем.

— Рад за вас. — Каждое слово дается с трудом, словно я жую битое стекло.

— Мы как во второй медовый месяц вернулись, — продолжает Сергей, понизив голос до доверительного шепота. В его глазах — масляный блеск воспоминаний явно не про запах ебучих елок. — Она как будто… оттаяла. Я ее пиздец как боялся потерять. Уже такой херни себе накрутил. Понимаешь?

Я понимаю.

Я, блядь, слишком хорошо понимаю.

Мое воображение, садистское и точное, тут же рисует картинки.

Она. В белых простынях отеля. Расслабленная после массажа.

Он. Нависает над ней.

И они, сука, «оттаивают».

Внутри меня взрывается сверхновая. Волна жара прокатывается от солнечного сплетения к горлу. Хочется встать, перегнуться через стол и врезать Морозову так, чтобы его лощеное счастливое лицо превратилось в кровавое месиво. Стереть с его рожи улыбку счастливого наебавшегося на две жизни вперед мужа.

Но вместо этого я аккуратно кладу ручку на стол. Рядом с ежедневником. Параллельно краю.

Потому что я — Манасыпов, а не истеричка.

— Значит, все наладилось?

— Абсолютно, Рус. Думаю, мы преодолели этот кризис. — Он вдруг спотыкается, смотрит на меня — наверное, на роже у меня написано что-то не то, что там, по его мнению, должно быть, потому что Сергей перестает сверкать зубами и распрямляется. — Слушай, прости. Я тут со своими семейными делами… Прости, друг. Просто… это такое облегчение — знать, что даже через столько лет брака, с женой все те же одинаковые приоритеты — семья, стабильность…

Приоритеты, значит.

А я, видимо, был в колонке «балласт», который Сола сбросила, чтобы семейная лодка не пошла ко дну.

Хороший левак укрепляет брак? Или как там? Банальная и пошлая классика жизни, блядь.

— Молодцы. — Я беру телефон и делаю вид, что у меня срочный звонок с кем-то уровня бога. — У меня тут… отгрузка в Нико снова тормознулась.

Сергей тут же подбирается, встает и сваливает, подавая какие-то знаки руками, которые я даже не пытаюсь понять. Типа, до созвона? Да ну нахуй.

Несколько минут разговора с ним превращают мою душу в выжженное после напалма поле. Черную, дымящуюся, покрытую мертвой копотью землю, где никогда ничего больше не вырастет.

Когда он уходит, я тупо, как баран, смотрю на закрывшуюся дверь.

Беру яйца в руки — решаю два вопроса, базарю с замминистра, час вишу на телефоне с юристом, который помогает обойти капканы в бумажках, которыми меня пытаются наебать поляки.

Потом встаю, выхожу — как робот.

Бросаю секретарше «Уехал» и сваливаю.

На парковку.

В «Гелик».

Захлопываю дверь.

Тишина и изоляция сначала оглушают… а потом действуют как вырванная чека.

Меня прорывает — люблю ладонями в руль, снова и снова, пока не начинается ломота в суставах, но и тогда не останавливаюсь.

— Блядь! — ору, ударяя кулаком в блестящий хромированный значок «мэрса». — Блядь, блядь!

Звуки ударов глухие и тяжелые, боль простреливает в кисти, но мне нравится — это хоть какая-то реакция, хоть минимальный, но все-таки выхлоп.

Что, девочка, погуляла — и хватит? Определилась с приоритетами?

Ну хули там, совет да любовь!