Глава двадцать седьмая: Руслан
Варшава по какой-то непонятной мне причине всегда встречает меня дождем и хуевой погодой. Прилетаю сюда стабильно несколько раз в год — и постоянно с неба то ливень, то, как сейчас, мелкая колючая сечка, недоснег-недододождь.
Но сейчас эта погода просто идеально совпадает с моим внутренним состоянием — оно такое же бесцветное и холодное.
В конференц-зале стеклянного бизнес-центра, представители крупного польского агрохолдинга, мои юристы и переводчики, хотя в принципе с основным пониманием поляков у меня проблем нет. На крайний случай переговоров всегда есть старое-доброе «курва бобер». Стеклянные панели залиты тяжелыми маслянистыми каплями дождя, за которыми контуры других высоток больше похожи на размазанные ластиком плохие рисунки.
Мы обсуждаем фьючерсы на зерно, логистические цепочки, поставки сельхозтехники и удобрений на следующий сезон. Речь о миллионах евро и расширении моих интересов на запад. Поляки сопротивляются изо всех сил — в целом, справедливо, потому что я с ноги вламываюсь на их территорию, но мое зерно на рынке котируется в разы выше, урожайность — стабильно больше. Хотя они того или нет, я все равно займу эту нишу, но сейчас у них есть выбор — договариваться на тех условиях, где мы не будем толкаться локтями, а сможем относительно цивилизованно существовать.
Обычно, я люблю вот такие зарубы — они будят во мне правильные хищнические инстинкты, дают ощущение того самого злого адреналина, который не дает сесть на жопу ровно, а толкает двигаться дальше. Я должен быть включен на сто процентов — ловить каждое слово, прислушиваться к изменившейся интонации, выгрызать зубами каждый процент доли в контракте.
Но меня, блядь, здесь нет.
Мое тело сидит в кресле, кивает, делает пометки в блокноте, а мозг продолжает барахтаться в прошлом.
«Думаю, мы преодолели этот кризис», — вертится в башке как приколоченное. И счастливая рожа Морозова фоном, как идеальная иллюстрация того, что у него реально все пиздато. Гоняю все это туда-сюда, как заевшую пленку, стирающую в пыль все графики рентабельности и цифры из презентаций. Я третьи сутки почти не сплю — закрываю глаза и вижу, как чужие руки скользят по ее коже, стирая мой запах, мой запах, мои прикосновения и воспоминания о том, что я в принципе существовал в ее жизни.
Телефон молчит. В переписке мертвый штиль.
Я каждый день даю себе обещание больше не ждать и не надеяться — и каждый день все равно, сука, верю, что Сола появится. Даст хотя бы какой-то сигнал, что даже если мост между нами рухнул — веревочная лестница все равно осталась.
Но реальность подает однозначные сигналы — все, финал, она меня вычеркнула. Вернулась в свою безопасную, стерильную гавань, оставив меня подыхать от ломки на руинах моей собственной самоуверенности. Я думал, после «люблю» стал кем-то важным в ее жизни, а оказалось — хуйня, транзитный пассажир.
И моя девочка снова просто чужая жена.
Меня от этих пиздостраданий с души воротит, я держусь как могу, но иногда накрывает по страшной силе. И даже работа, в которой я всегда с удовольствием тону, впервые в жизни не дает ни драйва, ни кайфа.
Когда добивание сделки в самом разгаре — телефон оживает. Сообщение от водителя жены — лаконичное, сухой, с фактами: к дому подъехала «скорая». Еще через пять минут пишет, что сопровождает их в больницу.
Я чувствую себя говном, но в голове почему-то только одна мысль: «Ну что, Надь, допрыгалась?»
Пишу ему чтобы держал меня в курсе. Еще одно сообщение отправляю своей помощнице, чтобы нашла для меня вечерний рейс из Варшавы, не важно каким классом.
А еще через час начинает названивать тёща.
Остается только похвалить свою чуйку — хотя, сейчас это скорее закономерный вывод.
Мои юристы по разводу (их два) уже готовят почву, чтобы вывести активы из-под удара. Надежда уйдет от меня в шоколаде, но от моего бизнеса она получит хуй целых, ноль десятых. Так что, при таком раскладе, впрягаться за тещу я точно не буду — пусть теперь ищут другого идиота. Не сомневаюсь, даже с ребенком, Надежда не засидится в статусе разведенки. И, если честно, надеюсь, что это случится максимально быстро — может хоть тогда она наконец от меня отстанет.
После двух неотвеченных, тёща продолжает названивать.
Я мысленно желаю ей… «крепкого здоровья» и поднимаю руку, останавливая польского юриста на полуслове.
— Прошу прощения. Пять минут, — говорю на своем ломаном польском, и выхожу из переговорной в пустой коридор.
Нажимаю кнопку ответа.
— Виктория Игоревна, я сейчас…
— Руслан… — Ее голос срывается. В нем нет привычной высокомерной снисходительности человека, всю жизнь проработавшего зам главврача в одной из госклиник. Обычно она разговаривает со мной через губу. А сейчас слышу, как эта губа у нее дрожит — и вроде бы даже без наигранности.
— Руслан, тебе нужно вернуться, — слышу громкий всхлип. — Срочно.
— Что случилось? — В моем голосе сразу резкость, как выстрел. Подбешивает сама формулировка — еще толком ничего не объяснила, а уже «должен». Я и так в курсе, что случилось — без подробностей, но понимаю — но почему сначала нельзя объяснить, а уже потом дать мне самому решить, что и кому я, блядь, должен.
— Надежда в больнице.
— Ребенок? — спрашиваю только одно.
Она начинает громко истошно выть в трубку.
Я бросаю взгляд на часы, даю ей десять секунд на истерику и перебиваю резким:
— Что случилось, блядь?!
Хочет думать, что я скотина — на здоровье. По большому счету, мне срать на мнение людей, с которыми не по пути.
— Выкидыш, Манасыпов! — моментально взрывается она. — У твоей жены случился выкидыш!
В этом Надежда вся в мать: как только что-то хуевое — то и жена сразу «моя» и ребенок тоже «мой». Как будто в их Вселенной я — источник всех проблем.
Я прислоняюсь спиной к прохладной стене коридора, разглядываю носки туфель и пытаюсь выковырять в себе эмоции. Боль — я же, наверное, должен ее чувствовать? Отчаяние? Горе отца, потерявшего первого ребенка?
Но я чувствую только звенящую, оглушительную пустоту.
А следом за ней, откуда-то из самых темных, самых грязных глубин моей души, поднимается… облегчение. Легкое, едва уловимое, как сквозняк в закрытой комнате, облегчение от того, что все это, наконец, закончилось.
Я пытался любить жизнь, которая росла в животе моей жены, но у меня, объективно, ни хуя не получалось. Не вышло испытывать щенячью любовь к якорю, который Надежда без спроса приковала мне на ногу канатной цепью. Думать так о ребенке — дно, конечно, но как-то по-другому так и не получилось. Почему-то в голову все время лезли хрен знает где услышанные слова — мужик любит не ребенка, мужик любит свое продолжение в любимой женщине. Если смотреть с такой колокольни, то никакого своего продолжения в Надежде я в принципе не хотел.
А теперь я чувствую себя утопленником, чью цепь сорвало штормом. И все, я больше не заложник, и мне больше нахуй не уперлось играть в заботливого терпеливого мужа, нет ни единой причины, почему я должен продолжать терпеть истерики и допросы.
Только от того, что я чувствую это облегчение сейчас, пока моя жена лежит в больничной палате, истекая кровью, становится мерзко от самого себя.
Ты мразь, Манасыпов. Прагматичная, бесчувственная мразь.
Но что поделать — врать себе я не умею, и не собираюсь учиться такой хуйне в тридцать шесть лет.
— Руслан? Ты услышал, что я сказала?! — визгливый голос тещи вырывает меня из оцепенения.
— Услышал. Как она?
— Странно, что спросил!
— Виктория Игоревна, я не ваш щеночек, чтобы читать мне мораль. Вы же зачем-то позвонили? Как Надежда? Что-то нужно? Я постараюсь вылететь вечером.
— Вечером?! Ты должен быть здесь сейчас же! Еще вчера!
Мне от всей души хочется послать эту охуевшую в край бабу, но я вспоминаю, что Надя, вообще-то ее единственный ребенок и логично, что она за нее беспокоится.
— Что-то нужно прямо сейчас? Я могу дать задание — организуют лучшую больницу. — Выбираю тактику игнорирования провокаций. Меня сложно расшатать в принципе, а когда врубаю похуиста — то ебись оно все конем. Жаль только, что с Солой все это не работает.
— Врачи сказали, что с ней все будет в порядке, — нехотя признается тёща. — Выпишут ближе к вечеру, если не будет осложнений. Все случилось очень быстро. Надежда просто раздавлена. Ни с кем не хочет разговаривать. Ты ей нужен!
Нужен чтобы что? Обвинить меня в том, не был рядом? Что из-за моего бесчувственного отношения она потеряла ребенка, которого я не хотел?
— От меня что требуется? — Понимаю, что должен говорить какие-то другие вещи, но ничего не могу сделать — мне тупо все равно. Даже у облегчения вкус тины на языке.
— Ты должен быть с ней, когда вернешься.
Почему я не удивлен?
— Врач что-то еще говорит? Может, нужно какое-то дополнительное обследование?
На этот раз тёща мычит что-то нечленораздельное и мы быстро сворачиваем разговор на том, что я вернусь, как только смогу. Она спрашивает, что передать Надежде. А хуй его знает что? Что я сожалею? Что мне жаль? Не хочу я пиздеть, вот правда. Поэтому отделываюсь стандартным «передайте, что скоро буду» и на этом запихиваю телефон поглубже в карман брюк.
Стою в пустом коридоре еще несколько минут, глядя как дождь продолжает превращать Варшаву в размытое серое пятно. Делаю глубокий вдох, натягиваю на лицо маску генерального директора и возвращаюсь в переговорную.
— Прошу прощения, господа, — сажусь на свое место, — форс-мажор. Но мы можем продолжать. На чем мы остановились? На скидке за объем?
Никто из этих людей не догадывается, что прямо сейчас за этим столом сидит человек, у которого только что обнулилась жизнь.
Под вечер погода окончательно портится, так что вылет приходится перенести на утро — на машине ехать в ночь совсем не вариант, хотя все опять же упирается в приоритет. Утром я еще раз прогоняю сделку и убедившись, что у меня на руках приемлемы для работы вариант, спокойно сажусь в самолет. Через час в аэропорту, через еще один — выруливаю на парковку.
Надежда врубила обиженку — я получил от нее только одно сообщение, и то — в ответ на мое предупреждение о том, что прилететь вечером не смогу. Написала, что «если ВДРУГ меня интересует — то она уже дома». А я чувствую себя человеком, которого ведут на казнь — до такой степени хуево от мысли, что придется возвращаться в ту квартиру. Мне казенный гостиничный номер оказался ближе и теплее, чем семейное гнездо.
Глушу мотор и долго смотрю на пустое пассажирское сиденье — там должен бы лежать букет цветов, но я не стал даже пытаться украшать этот фарс.
Мне пиздец как не хочется к ней идти, но я должен. Еще и обнять, найти правильные слова, чтобы разделить горе, хотя на этот счет у меня есть свои мысли, которые я все равно закапываю и заливаю бетоном. Сейчас во мне только пустота — резервуар эмпатии к женщине, с которой я прожил в браке шесть лет, высох.
Надежда сидит на диване, поджав ноги. Одета во что-то мешковатое, волосы впервые за много лет, что я е знаю, собраны неряшливо в какой-то узел на макушке. Без косметики и выглядит старше и гораздо прозаичнее.
Меня встречает рывком головы вверх.
Сначала оценивает внешний вид — я выгляжу не помятым и явно не зарёванным.
Потом бросает взгляд на руки — в одной дорожная сумка, в другой — ключи от машины.
Вижу мелькнувшее в глазах раздражение, а потом жена издает тихий, надломленный звук, похожий на скулеж побитой собаки.
— Руслан…
Она вскакивает, спотыкаясь об ковер, и бросается ко мне.
Я ловлю ее на лету, потому что кажется — сейчас упадет.
Надежда цепляется в мои плечи мертвой хваткой, утыкается лицом в грудь и начинает громко и страшно рыдать. Бьется в моих руках как припадочная.
— Мы потеряли его… — бормочет сквозь слезы, комкая ткань моего пиджака. — Я так старалась… Это я во всем виновата!
Я стою столбом. Мои руки машинально ложатся на ее спину, гладят верх-вниз. Чувствую себя роботом, выполняющим заданный алгоритм. И когда собираюсь открыть рот, чтобы сказать что-то типовое и стандартное, слышу шевеление за спиной.
Тёща стоит в дверях гостиной и смотрит на меня взглядом цербера, готового устроить битву на смерть и вцепиться в мою глотку каждой из трех голов. Мне на эти взгляды, строго говоря, насрать, но закатывать скандал в присутствии жены, которая реально давно не видел такой убитой, не хочу. Даже мой внутренний сволочим имеет пределы и рамки.
— Было столько крови, Руслан, — плачет Надежда, продолжая катать лоб по моей груди, пока ее мать смотрит на меня так, словно точит за спиной нож. — Я даже боли не почувствовала. Просто… его не стало. Я во всем виновата, только я! Нужно было тебя послушаться…
Я продолжаю держать руки на ее спине, пока веду с тёщей немую дуэль взглядами.
Хорошо, что она правильно понимает мой безмолвный посыл на хуй, потому что через несколько минут, нарочно громко топая в прихожей, все-таки сваливает.
В наступившей тишине меня настигает острое, до колик, желание сказать: «Надь, это все, развод». Вот так запросто, просто и без трагедии. А потом я чувствую ее трясущиеся руки, слышу горячий дрожащий шепот, которым она костерит себя последними словами и понимаю, что нет, блядь, я не оскотинился до такой степени, чтобы бросать в самое пекло развода женщину, которая только что потеряла ребенка. Не важно, что залет был нужен исключительно чтобы удержать меня рядом. Не думаю, что от этого боль, которую испытывает сейчас ее тело, ощущается не так остро. Если я сейчас заикнусь о разводе, то кем я буду? Человеком, который заливает цемент в таз смертнику?
Даже я не настолько мразь.
— Ты меня сейчас еще больше ненавидишь, да? — Надежда забирает лицо, глядя на меня заплаканными опухшими глазами. В белках полопались капилляры и выглядит она откровенно хуево. До такой степени, что у меня нет желания ковырять, сколько в этом правды, а сколько — хорошо поставленной трагедии.
Жена ждет, что я начну ее разубеждать, что возьму вину на себя. Ляпну что-то вроде: «Нет, это все моя вина, ты не при чем».
Разумеется, нести такую хуйню я не буду даже ради облегчения ее моральной ноши.
Просто говорю, чтобы успокоилась и что виноватых нет — в этой пьесе у меня вот такая реплика. А чтобы она не продолжила распекать себя, прижимаю ее лицо покрепче к своему плечу, вот так незамысловато закрывая рот. Смотрю поверх ее головы на ливень за окном, который привез с собой из Польши и думаю, что порвать с призраком ребенка — примерно такая же херня, как и с ним самим.
И даже в эту минуту, когда внутри меня примерно выжженное к хуям поле, в голову снова лезет навязчивая мысль о Соле. Что она там? Как живет? Пока я тут пытаюсь окончательно не скатиться в пропасть мудачества, возможно, тоже обнимается с мужем, только они там снова в шоколаде, да? Может даже тоже начали строить планы на потомство?
Ты там уже планируешь будущее, в котором меня нет, девочка?
И как оно, а?