Глава двадцать восьмая: Сола

Тишина между нами длиться четвертую неделю — плотная, невыносимая, неживая.

С каждым днем это все больше похоже на погружение на глубину без акваланга. Давление растет с каждым метром, барабанные перепонки едва не лопаются, а воздуха в легких остается все меньше.

Я учусь жить в режиме задержки — просыпаюсь, улыбаюсь Сергею, готовлю завтрак, еду на работу. Если коротко — функционирую. Муж счастлив — уверен, что те выходные в СПА перезагрузили наш брак. Даже не замечает, что я стала стеклянной. Что если нажать чуть сильнее — рассыплюсь горстью острых осколков.

Руслану я не пишу, никак не подаю сигналов жизни. Он не пишет мне.

Наш чат опустился вниз списка сообщений, погребенный под рабочей перепиской и спамом. Но я точно знаю, сколько миллиметров нужно прокрутить экран, чтобы увидеть его последнее: «Приятно провести время».

Наш разрыв не сопровождался битьем посуды или громкими упреками. Он просто случился, как остановка сердца во сне. Я два дня медленно задыхалась в СПА с законным мужем, а Руслан… просто перестал пытаться выломать мою дверь. Наверное, совершено логично и даже правильно.

Его сообщения прекратились.

Я больше не жду его появления на пороге своей студии, хотя до сих пор дергаюсь на звук каждой заехавшей во внутренний двор машины.

Иногда кажется, что все, что было между нами, мне просто приснилось. Не было никакой квартиры, куда я притащила свой любимый гель для душа. Не было страстного секса. Не было вечера возле каменной чаши с огнем.

Мои губы не говорили: «Я люблю тебя тоже».

Что все это было просто моим горячечным бредом, приснившимся в одну из тех ночей, когда я как привидение бродила по квартире, пытаясь найти место, где можно было спрятаться от своей боли.

Не нашла такое до сих пор и все чаще думаю, что буду искать его до конца жизни, потому что мое тело тоскует по нему. Моя душа разрывается от боли, потому что в ней теперь пустота — голодный пустой вакуум, который совершено нечем заполнить.

Сейчас уже можно сказать, что я не живу, а просто плыву по течению, надеясь, что какой-то шторм прибьет меня к берегу с правильным решением. Хотя в глубине души уже его знаю.

Я не вывожу. Впервые за все время своей профессиональной карьеры передаю двух клиентов прямо в середине процесса, потому что не могу сосредоточиться на работе.

В дом Манасыповых, до сдачи которого остаются последние дни, я теперь езжу почти каждый день. Ремонт на финишной прямой — остались мелочи по декору и текстиль. Я провожу там часы, бродя по пустым коридорам, убеждая себя в том, что просто делаю свою работу и готовлю к сдаче лучшее, что сделала в этом году. Но это ложь — совершено очевидная, от которой смешно даже мне самой.

Потому что я езжу туда как вор, который всегда возвращается на место преступления.

Езжу туда, чтобы увидеть его. Хотя бы мельком, прекрасно зная, что мне не хватит силы духа встретиться с Русланом лицом к лицу. Даже если он приедет — я найду каморку, забьюсь под стол, закроюсь в ванной, но не встречусь с ним лицом к лицу. Мне просто хочется еще раз вдохнуть пахнущим им воздух. Увидеть вживую. Вспомнить, как он двигается. Какой ширины у него плечи, какой у него красивый голос, даже если отчитывает им накосячивших рабочих. Каждый раз, когда слышу шум мотора во дворе, сердце делает кувырок и падает в пятки.

Но он не приезжает. Ни разу.

За эти три недели я видела только прорабов и сотрудников службы доставки.

Руслан стал призраком. И я решила, что так и должно быть. Что он вылечился.

Что забыл.

Надя тоже ни разу не появилась и престала отвечать на мои сообщения, даже по делу.

Откликнулась только вчера, когда я настойчиво попросила приехать и принять дом перед сдачей — без нее этот вопрос я все равно никак не закрою. Надежда написала короткое «ок, спасибо» и даже не стала оспаривать назначенное время, хотя обычно у нее всегда были какие-то дела, салоны и встречи.

Я стою посреди гостиной, провожу ладонью по спинке нового дивана, отмечая идеальную строчку и цвет — глубокий графит, акцентный в основном светлом оттенком, в котором выполнена остальная комната. Панели из американского ореха, наконец-то, смонтированы идеально — я целый месяц ругалась с поставщиками, потому что привозили то не тот оттенок, то не те габариты.

В центре — камин из матового шлифованного камня.

Я ставлю на полку бетонный продолговатый вазон, в котором растет маленький японский клен-бонсай. Отхожу на пару шагов, смотрю — и остаюсь довольна.

Все закончено.

Обычно в такие моменты я чувствую эйфорию и легкую грусть от расставания с проектом, в который я вложила кусочек своей души. Но главное — я всегда чувствую гордость за то, что вдыхаю жизнь в бетонную коробку. Испытываю восторг, создавая пространство, в котором люди будут жить свою лучшую счастливую жизнь, потому что я очень стараюсь, чтобы внутри им было хорошо.

А сейчас я испытываю только… боль.

И жгучую ревность, из-за которой до последнего откладываю осмотр детской на втором этаже.

Когда снаружи знакомо шуршит гравий, на часах пять минут четвертого — время, на которое я назначила Надежде встречу.

Подхожу к панорамному окну и, слегка выглядывая из-за занавески, смотрю на подъехавшую к дому «Тойоту». Прошло уже прилично времени, но я до сих пор оглядываюсь на зеркала заднего вида, боясь снова увидеть там эту машину. Даже если теперь й не нет повода за мной следить. И все равно на всякий случай готовлюсь к тому, что сегодня она припомнит мне тот день и начнет придираться к каждому плинтусу.

Но идущая по вымощенной дорожке к крыльцу Надя, выглядит… иначе.

На ногах нет привычных шпилек, на губах бесцветный блеск. Вместо платья — простой бежевый повседневный костюм без претензий, волосы собраны в обычный низкий хвост. Она выглядит так, как выглядят женщины, по её же словам, собирающиеся выносить мусор.

А еще она идет очень медленно, словно несет в себе что-то хрупкое. Или сама стала хрупкой.

Я делаю глубокий вдох, натягивая на лицо профессиональную маску и готовясь к бою.

Дверь открывается.

— Привет, — говорю первой, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Надя здоровается, кивает. Оглядывается.

— Красиво, — говорит тихо, без эмоций, как робот. Как, наверное, в последнее время говорю я сама. — Мне нравится. Уютно.

— Все готово, — я достаю из папки акт приемки, кладу его на стол. — Клининг вчера закончил работу. Мебель расставлена по проекту. Техника подключена. Давай я покажу тебе комнаты? Если есть замечания, строители устранят в течение пары дней — это тоже оговорено в контракте.

Она, не глядя на меня, снова кивает.

Мы идем по первому этажу. Я рассказываю про умный дом, про систему вентиляции, про то, как работает камин. Четко и спокойно, представляя, что это не жена моего бывшего любовника, а просто… очень проблемная клиентка, от которой, я, наконец-то, избавляюсь. Надя слушает, скользя взглядом по стенам, мебели и светильникам. И, вопреки моим ожиданиям, ни к чему не придирается и ни о чем не спрашивает.

Этот пофигизм пугает больше, чем ее обычные крики.

Мы поднимаемся на второй этаж.

Главная спальня с огромной кроватью, отделана в темных тонах. Я сглатываю, запрещая себе думать о другой похожей кровати и почти таких же, как здесь, плотных шторах. Понятия не имею, что Руслан сделал с той квартирой, но подозреваю, что он либо уже продал ее, либо просто законсервировал. Не думаю, что он сообщит жене о том, что у него прибавилась недвижимости, даже если они помирились.

Просто надеюсь — хоть теперь это не имеет ко мне никакого отношения — что не приведет туда жену. Никогда.

Надя, словно прочитав мои мысли, подходит к окну и трогает ткань портьер.

— Здесь немного темновато.

Я отодвигаю тяжелую ткань, показывая, что это из-за наполовину закрытых, вмонтированных прямо в окна жалюзи — Руслан как-то рассказывал, что любит спать, когда в комнате полумрак, что ему так вкуснее спится. Надежда просит поднять их до упора, и пока я это делаю, говорит:

— Мы пока не будем здесь жить. Не в ближайшее время.

Мои пальцы дергаются, но я запрещаю себе задавать слишком личные вопросы. Вместо этого выбираю нейтральный.

— Тебе что-то не нравится?

— Нет, все чудесно, — излишне радуется она, как нарочно. — Просто сейчас нам… хорошо в квартире. В нашей старой постели.

Я замираю, чувствуя, как невидимые назойливые молоточки выбивают мои позвонки, надеясь оставить мое тело без опоры.

Она сказала это просто так? Или нарочно подбирала слова?

Зачем?

Я мысленно затыкаю уши и предлагаю посмотреть детскую.

Несмотря ни на что, я вложила в эту комнату всю свою нежность. Это был запредельный уровень цинизма, но я представила как будто делаю ее не для ребенка моего любовника и его жены, а просто для ребенка человека, которого я очень люблю. Выбрала покрытие с едва заметным рисунком облаков на нейтральном бежевом фоне. Экологичный тонкий ковер, приглушенный мягкий свет из нескольких источников. Мебель без лака, из бука. Кроватку с полозьями, чтобы качать малыша, если будут капризничать. Кресло-мешок — большое, для Руслана, чтобы мог сидеть в нем и укачивать ребенка.

А сейчас, пока Надя ходит по комнате, а я не могу даже переступить через порог, чувствую острую невыносимую ревность. И хочу сломать здесь все к чертовой матери.

Но напоминаю себе, что должна быть профи и, врубив последний внутренний резерв, говорю как по заученному:

— Здесь я еще поставила увлажнитель воздуха, как ты просила. Кроватку можно будет переставить ближе к окну — там все максимально герметично, сквозняков точно не будет, и нет направленных солнечных лучей, так что малышу…

Надя разворачивается и выходит, пролетая мимо меня с такой скоростью, словно увидела на стене гигантского паука.

— Закрой, — смотрит на дверь.

— Что-то не так?

— Закрой дверь, Сола! — наконец-то слышу в ее голосе знакомые истеричные нотки. — Нам не нужна эта комната.

— Почему? Если не нравится цвет стен, можем перекрасить. Я вызову маляров — они за день…

— Нам не нужна эта комната, — повторяет по словам, глядя на меня то ли с ненавистью, то ли со злостью. А потом ее голос вдруг ломается, а глаза наполняются слезами, которые моментально переливаются через край и текут по бледным щекам, размазывая тоналку и пудру. — Сейчас не нужна. Господи, мы можем просто… Я хочу на воздух.

Не дожидаясь моей реакции, стремительно несется к лестнице, стук ее каблуков вколачивает в меня бесконечное количество поганых предчувствий. И в конце концов, все они превращаются в огромный холодный ком, падающий на дно моего желудка вместе с неприятной тошнотой.

Дав ей пару минут наедине, иду следом.

Нахожу ее на крыльце, с айкосом, в облаке аромата каких-то ягод и шоколада.

Спросить, что случилось, почему-то язык не поворачивается. Но ждать долго тоже не приходится, потому что после пары судорожных затяжек, Надежда, наконец, озвучивает причину:

— Я потеряла ребенка, — вздыхает — и снова присасывается к айкосу. Плачет, но беззвучно — просто слезами из глаз. — Две недели назад. Все так быстро случилось. Я даже ничего понять не успела. Только кровь была. Как будто снова пошли месячные.

Странно. Я жутко ревновала Руслана к этому ребенку. Представляла, как будет, если он разведется с женой, я с мужем, мы будем вместе, но… Надя все равно никуда из нашей жизни не денется, потому что у нее будет частичка Руслана.

Было бы страшным лицемерием с моей стороны сказать, что я не думала о том, что было бы лучше, чтобы ребенка не было. Но я никогда всерьез не желала ничего такого!

Возможно, отголоски тех мыслей сейчас превращают пол под моими ногами в сломанную детскую карусель, которая кружится без остановки, набирая скорость по экспоненте.

Приходится опереться ладонью на колонну, чтобы найти точку опоры.

— Господи… Надь… мне так… мне очень жаль… — Губы не слушаются, слова получаются сухими и жесткими. Больно царапают мой язык.

Я втягиваю губы в рот, боясь, что вслед за сожалением из меня рванет поток грязных признаний о том, что пока она пыталась выносить ребенка от законного мужа, я…

К счастью, она на меня не смотрит.

Просто курит и достает из сумки бутылку с холодным чаем.

Делает несколько жадных глотков.

Мне хочется инстинктивно от не отодвинуться, как будто она стала радиоактивной.

Но я запрещаю себе даже шевелиться, потому что мир вокруг продолжает раскачиваться, как будто задался целью опустить меня в грязь — хотя бы буквально.

— У меня были противопоказания, — говорит Надя. Видимо истолковав мое молчание как предложение рассказать подробности. А я не хочу ничего знать. Слышать не хочу. Но стою как приколоченная, не зная, какую брешь в своем теле заделывать первой — ту, через которую хлещут угрызения совести, или ту, в которой копится раздражение, что она снова льет мне на голову свои проблемы. — Врач сказал, что это случилось из-за сильного нервного истощения. Что я была в постоянном стрессе.

Я вспоминаю нашу ссору возле моей студии. Слова, которые так хладнокровно в нее бросила — предложила развестись и не мучиться с «таким плохим мужем». Мне тогда казалось, что я все говорю правильно, что кто-то должен открыть ей глаза на то, какой истеричкой она стала.

А сейчас меня начинает трясти от осознания, что я, возможно, вбила тот последний гвоздь в ее состояние, даже если катализатором стало что-то другое.

Волна вины настолько мощная, что просачивается сквозь поры, вырисовывая на моей коже слово «тварь». Хочется счесать с себя эти невидимые надписи. Хочется… нырнуть в кислоту и просто исчезнуть вместе с осознанием, что из-за меня прервалась маленькая, совершенно невинная жизнь.

Я пытаюсь откопать цепочку, которая привела меня вот сюда, и не придумываю ничего лучше, чем вспомнить тот день в клубе, когда я увидела Руслана. Если бы я не подошла к нему, не позволила себя трогать, если бы не сделала все то, что сделала…

И сотня других «если бы», которые валятся мне на голову непрекращающимся дождем кирпичей.

Нужно сказать, что мне очень жаль, найти слова утешения, но я не могу.

Любой звук, который вырвется из моего рта, будет ложью.

— Я хотела этого ребенка, Сола. — Надя вытаскивает остаток стика вертит его в руках, потому что не находит пепельница. Я киваю на бронзовую, простую, на львиных лапах, которая стоит на столике. Выбирала ее специально для Руслана, хотя он пару раз обмолвился, что собирается завязывать. — Муж не хотел, мы не так все это планировали, но я надеялась, что… Ну знаешь, ребенок скрепит наш брак, станет его продолжением во мне.

«Замолчи, я не хочу слушать…»

Но внешне просто молчу, кусая губы внутри, почти до крови, наивно веря, что физическая боль может хоть немного перекрыть то, какой мразью я себя чувствую внутри.

— Я думала, что умру, когда врач сказал, что… — Надя тянется за новым стиком, снова жадно пьет воду. — Не хотела даже представлять, как теперь будет. Руслана в городе не было, меня спрашивают, как связаться с мужем, а я им: «Не надо, не надо, у него очень важный договор!» Боялась, что он меня возненавидит.

А он заново в тебя влюбился, да? Потому что общее горе сближает?

Меня все-таки хватает на то, чтобы бросить взгляд на наручные часы — это мерзко, но я хочу дать понять, что у меня нет времени все это слушать. Даже если на самом деле хочу просто сбежать, забраться под одеяло и дать чувству вины перемолотить мои кости.

— Но, знаешь, он просто был рядом, — Надя поворачивает голову и смотрит на меня с улыбкой человека, который наконец получил то, что хотел. — Никаких упреков, ни слова вины в мой адрес. Я так боялась, что он уйдет, а сейчас у нас все… как будто налаживается. Мне кажется, это потому, что мы чувствуем одну и ту же боль. И снова учим друг друга жить.

«Совет да любовь!» — сквозь толщу вины и самобичевания, прорывается ядовитый голос ревности. Я не знаю, что еще с собой сделать, чтобы заглушить его навсегда. В моем теле отсутствует ручка настройки громкости.

— Наверное… это правильно, что вы… пережили это… вместе. — Приходится брать паузы, чтобы делать большие глотки воздуха, которого мне категорически мне не хватает.

— Руслан сказал, что был невнимателен ко мне и что это наша общая ответственность. — Она слабо улыбается — как поломанная кукла, которую все-таки починили. — Это горе… оно нас сблизило. Я потеряла ребенка, но… мне кажется, я наконец-то вернула мужа.

Замолчи, пожалуйста, замолчи…

Воздух в комнате заканчивается.

Мне нечем дышать — как бы я не пыталась, легкие остаются пустыми.

А слова Нади эхом бьются в стенки моего черепа — глухо, неотвратимо. Я не знаю, как их заглушить. Не представляю, как от них избавиться, и как с ними жить — тоже не знаю.

Все это кажется… закономерным итогом? Так обычно заканчиваются тайные романы, в которых никто не произнес слово «развод»? Я не знаю, но в памяти всплывает сразу сотни историй, прочитанных в специализированных группах еще на заре нашего с Русланом романа. Бесконечные финалы в духе «А потом он просто перестал выходить на связь и меня заблокировал».

Господи.

Я заставляю себя сделать шаг — просто вперед, без ясной цели. Проверяю моторику конечностей, убеждаюсь, что ноги меня все еще слушаются, даже если каждый шаг дается через мышечную боль.

— Надя, я… — Не знаю, что ей сказать, чтобы после этого не чувствоваться себя еще большей сукой. — Ты еще сможешь… ну, знаешь…

— Родить? — улыбается она. — Да, мы решили, что подумаем об этом через год, а пока просто будем жить друг для друга, как раньше. Начнем с чистого листа. Знаешь, я не хотела тебе говорить, что я страшно тебе завидую. Когда смотрела на вас с Сергеем на юбилее, в голове все время крутилось: «У них все так идеально и правильно!» Боже, надеюсь, ты не обижаешь за то, что я сказала, что он у тебя не секс?

Я машу рукой, представляя себя решетом, через которое ее слова проходят, не задевая абсолютно ничего.

— Я просто хотела так же для себя. — Надежда делает шаг ко мне, но я успеваю отступить на лестницу и снова бросаю взгляд на часы.

— Надь, прости, пожалуйста, но я правда просто в адской запарке, — говорят мои деревянные губы. — Мне уже надо быть на другом конце города. Подпишешь акт? Пересечемся на неделе, я заберу свой экземпляр? Хорошо?

К моему огромному удивлению, она кивает и говорит, что дом ей очень нравится, что она все именно так и представляла и все подпишет. Но отпраздновать мы все равно должны — я киваю, соглашаясь вообще на все, лишь бы поскорее сбежать.

Я выезжаю за ворота поселка, чувствуя, как машина дергается от моей нервной езды. Проезжаю так пару километров и резко бью по тормозам, сворачивая на обочину. Пытаюсь успокоиться, но тело скручивает спазмами. Еле успеваю открыть дверь и, свесившись через край, рву желчью и тошнотворным чувством собственной мерзости.

А потом снова влипаю в сиденье, скручиваясь так сильно, что подбородок колет солнечное сплетение.

У меня даже слез нет, чтобы плакать — только какой-то утробный вой.

По кому? По ребенку, которого нет, возможно, из-за меня?

По своему любовнику, который заново влюбился в свою жену?

По своему разбитому сердцу?

Не ври себе, Сола, ты плачешь по тому, что ждать больше некого.