Глава 2.

(Три года назад)

— Нет.

Я захлопнул дверцу шкафчика с таким грохотом, что на металле осталась вмятина. Эхо удара прокатилось по пустой раздевалке.

— Ром, ну по-братски… — заныл Егор, натягивая футболку. Он смотрел на меня глазами побитой собаки, у которой только что отобрали кость.

— Нет, Егор. Нет, нет и еще раз нет. Я тебе кто? Мэри Поппинс? Усатый нянь?

Я сел на скамейку и начал агрессивно шнуровать кроссовки.

— Мы с Соней уже год вместе, — продолжил канючить друг, присаживаясь рядом. — Год, Ром! А мы нормально не виделись уже неделю. У меня сборы, у нее отчеты. Она уже истерит. Говорит, что я женат на спортзале, а она у меня в любовницах на полставки. Если я сегодня не приду, она меня кастрирует. А мне мои шары еще нужны, в отличие от тебя, мне ими пользоваться надо.

— Эй! — я пихнул его в плечо. — Я своими тоже пользуюсь. Регулярно.

— Вот именно! А у меня любовь всей жизни рушится! Мне нужно просто сходить с ней в ресторан. Три часа, Ром. Три гребаных часа.

Я выдохнул, глядя в потолок.

— Найми сиделку. Бабку какую-нибудь.

— Какую бабку? Кире шестнадцать, она эту бабку до инфаркта доведет за полчаса.

— Тогда оставь ее одну! Она взрослая девка. Включи ей мультики, дай ведро мороженого и закрой дверь на ключ.

Егор помрачнел. Веселье из его голоса исчезло.

— Нельзя, Ром. Ты же знаешь. Вчера у нее опять аритмия была. Врачи сказали, нельзя оставлять без присмотра, пока таблетки не подберут новые. Вдруг ей плохо станет? Упадет, ударится… А дома никого. Я себе этого не прощу.

Этот аргумент был ударом ниже пояса. Егор знал, куда бить. Он знал, что при всей моей напускной циничности я не смогу отказать, если речь идет о безопасности.

Но я все равно сопротивлялся. Потому что безопасность Киры означала опасность для моей психики.

— Слушай, — я повернулся к нему, пытаясь найти логику в этом дурдоме. — А как ты ее в колледж отправлять собираешься? Ты же говорил, она поступать приехала. Она там что, с твоим эскортом ходить будет? Или ты будешь сидеть с ней за одной партой и пульс щупать?

— Никак, — буркнул Егор. — Она будет учиться удаленно.

Я замер с одним кроссовком в руке.

— Чего? — переспросил я. — Дистанционка?

— Ну да. Сейчас все так можно.

— А зачем тогда надо было ее сюда привозить, в Москву? — я развел руками. — Сидела бы в своей деревне, дышала свежим воздухом, училась бы через интернет. Интернет, слава Илону Маску, сейчас везде есть. Зачем тащить ее в этот мегаполис, где стресс, пробки и маньяки вроде меня?

Егор тяжело вздохнул, потирая переносицу.

— Потому что тут врачи лучшие, Ром. Кардиоцентр имени Бакулева. Ей обследования нужны постоянные, может, операция понадобится в будущем. В деревне фельдшер зеленкой все лечит, а тут специалисты. Ну пожалуйста, брат. Выручи.

Я смотрел на него и понимал, что проиграл. Конечно, я не брошу его. Конечно, я помогу. Но, черт возьми, какой ценой?

— Егор, — я понизил голос, глядя ему прямо в глаза. — Да ты хоть представляешь, какие мысли у меня в голове, когда я на нее смотрю?

Друг нахмурился.

— В смысле?

— В прямом! — взорвался я. — Она же ходячая провокация! Ты видел, как она одевается? Ты видел, как она смотрит? У нее на лбу неоновая вывеска горит: «Добро пожаловать в ад». Я мужик, Егор. Здоровый, половозрелый мужик с избытком тестостерона. А она ходит в этих шортах, которые больше похожи на трусы, и облизывает ложки! Ты меня посадить хочешь? Или убить? У меня же кровь отливает от мозга не в ту сторону!

Егор фыркнул и махнул рукой, словно я говорил полную чушь.

— Не драматизируй. Ты мой лучший друг. Я тебе доверяю больше, чем себе. Ты же знаешь, что она мелкая. Ты же не педофил какой-то. Посидишь, телик посмотришь, пиццу закажешь. Она тебя, может, даже не тронет, если будет в настроении.

— «Не тронет», — передразнил я. — Она меня ментально изнасилует.

— Рома, — Егор положил руку мне на плечо. — Три часа. С восьми до одиннадцати. Я тебе ящик пива поставлю. И познакомлю с той блондинкой из отдела маркетинга, на которую ты пялился.

Я застонал, закрывая лицо руками.

Блондинка из маркетинга была хороша, но даже она меркла по сравнению с перспективой провести вечер наедине с Кирой и не сойти с ума.

— Ладно, — глухо произнес я через ладони. — Но если я поседею к твоему возвращению, ты оплачиваешь мне покраску волос. И психотерапевта.

— Заметано! — Егор просиял, мгновенно вскакивая. — Ты лучший! Ключи у консьержа, адрес знаешь. Будь там к восьми!

Он умчался, насвистывая, а я остался сидеть в пустой раздевалке, чувствуя себя смертником, которому только что сообщили дату казни.

***

Ровно в 20:00 я стоял перед дверью их квартиры.

Я чувствовал себя идиотом. В одной руке у меня был пакет с продуктами (я решил, что лучший способ занять рот Киры — это еда, а не разговоры), в другой — телефон с открытым номером службы спасения. На всякий случай.

Я нажал на звонок.

За дверью послышались легкие шаги, и через секунду замок щелкнул.

Дверь открылась.

— Ну наконец-то! — заявила Кира вместо приветствия. — Я думала, Егор меня с голоду уморить решил.

Я застыл на пороге, и пакет с продуктами едва не выпал из моих рук.

На ней была пижама.

Шелковая. Короткая. На тонких бретельках. Нежно-розового цвета.

Ткань струилась по ее телу, как вторая кожа, подчеркивая отсутствие… кхм… лишних деталей под ней. Соски дерзко топорщились сквозь шелк, а короткие шортики открывали ноги до самых, мать их, ушей.

— Ты издеваешься? — выдохнул я, не входя в квартиру.

Кира удивленно моргнула, опираясь плечом о косяк.

— Привет, Рома. А что не так?

— Что не так?! — я обвел ее рукой. — Ты почему голая?

— Я не голая, я в пижаме. — она невинно хлопала ресницами. — А ты чего на пороге застрял? Входи, нянька.

Она усмехнулась той самой улыбкой, от которой у меня внутри все завязывалось в узел.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и глубоко вдохнул.

Три часа. Мне нужно продержаться всего три часа.

— Рома! — донеслось с кухни. — Ты пиццу принес? Или мне питаться святым духом?

Я отлепился от двери и пошел на голос, чувствуя себя сапером, который идет по минному полю, где вместо мин разбросаны кружевные трусики и уголовные статьи.

— Привезут через пять минут.

— Хорошо, — она удовлетворенно кивнула, плюхнувшись на диван и поджав под себя свои бесконечные ноги. — Тогда пока включай телик. Там сейчас новая серия «Дневников вампира». Нельзя пропустить.

Я закатил глаза. Ну конечно. «Дневники вампира». Что же еще может смотреть шестнадцатилетняя девочка? Наверняка там все страдают, умирают, воскресают и любят друг друга до гроба. В прямом смысле.

Я сел на стул на кухне, стараясь держаться как можно дальше от зоны поражения ее пижамы, и уставился в окно.

Через десять минут курьер привез пиццу. Это спасло ситуацию ровно на полчаса.

Кира уплетала кусок за куском, не отрывая взгляда от экрана, где два смазливых кровососа выясняли отношения из-за какой-то девицы с вечно открытым ртом.

— Кошмар, — прокомментировал я, когда один из вампиров начал толкать пафосную речь о вечности. — И ты смотришь эту муть? У них же логики ноль.

— Не нуди, — отмахнулась Кира, слизывая сыр с пальца. — Это красиво. Страсть, драма, самопожертвование. Тебе не понять, ты сухарь.

— Я не сухарь, я реалист. Если бы я встретил вампира, я бы не стал с ним целоваться, я бы его вырубил.

Кира хихикнула, наконец оторвавшись от экрана. Она повернулась ко мне, обнимая подушку.

— Ром, а тебе сколько лет?

— Двадцать шесть, — ответил я, открывая банку с колой. — Старый уже. Песок сыпется.

— Двадцать шесть… — протянула она задумчиво. — «Возраст Христа» еще не скоро, но уже и не мальчик. Кризис среднего возраста не накрывает? Желание купить красную спортивную машину и уехать в закат?

Я поперхнулся колой.

— Какой кризис? Мне двадцать шесть, а не сорок. И машина у меня черная.

— Ну, мало ли, — она пожала плечами. — У Лермонтова Печорин в двадцать пять уже скучал и считал себя стариком. «Я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно», — процитировала она с таким выражением, будто читала со сцены МХАТа.

Я удивленно поднял бровь.

— Печорин? Ты читаешь Лермонтова? Я думал, твой потолок — это Стефани Майер.

— Обижаешь, дядя Рома, — она фыркнула. — Я перечитала всю домашнюю библиотеку. От «Войны и мира» до медицинской энциклопедии. А что мне еще было делать?

Ее голос вдруг изменился. Исчезла игривость, появилась какая-то взрослая, горькая нотка.

— Я же все время дома сидела. Друзей у меня не было.

— Почему?

— Потому что «Кирочке нельзя», — она передразнила интонацию Егора. — Нельзя бегать, нельзя прыгать, нельзя играть в догонялки. Сердце. Вдруг приступ? Вдруг упаду? Другие дети во дворе в казаки-разбойники играли, на речку бегали, а я сидела на крыльце с книжкой и смотрела. Как старушка.

Она грустно улыбнулась, и у меня внутри что-то сжалось. Впервые я увидел за этим фасадом сексуальной провокаторши одинокого ребенка.

— И ты просто читала?

— Ага. Читала и жила чужими жизнями. Представляла, что я Наташа Ростова на первом балу. Или Маргарита, летящая на метле над Москвой. Знаешь, как Булгаков писал? «Всё будет правильно, на этом построен мир». Красиво, да? Только ни фига не правильно.

Она откусила кусок корки от пиццы с такой злостью, будто это была шея чьего-то врага.

— Я знаю наизусть Онегина. Могу процитировать монолог Чацкого. Знаю, чем отличается экзистенциализм Сартра от Камю. Но я не знаю, как это — целоваться под дождем. Или сбежать с уроков, чтобы поесть мороженого. Или танцевать до утра в клубе.

Она посмотрела на меня своими огромными серыми глазами, в которых теперь стояла недетская тоска.

— Я как та птица в клетке. Крылья есть, а лететь некуда. И Егор… он хороший, он заботится. Но он тюремщик. Добрый, любящий, но тюремщик.

Я молчал.

Мне нечего было сказать.

Мой мир состоял из свободы, движения, адреналина.

Я не мог представить, каково это — быть запертым в собственном теле и четырех стенах.

— Целоваться под дождем тебе еще рановато.

Она резко повернулась ко мне ее брови сошлись на переносице.

— Серьезно? А сам то когда в первые поцеловался?

— В восемнадцать – соврал.

Кира поперхнулась колой.

Она закашлялась, стуча себя кулачком по груди, а потом подняла на меня взгляд, в котором читалось такое искреннее недоверие, что мне стало почти стыдно. Почти.

— Врешь, — констатировала она, когда к ней вернулась способность говорить. — Нагло, бессовестно и совершенно непрофессионально врешь. В восемнадцать? Ты? Да у тебя на лице написано, что ты лишил невинности половину детского сада еще в ясельной группе.

— Серьезно, — я старался держать лицо кирпичом, хотя это было сложно. — Я был скромным мальчиком. Учился, тренировался. Девушки меня не интересовали.

— Ага, конечно, — она фыркнула, откидываясь на спинку дивана и подтягивая колени к подбородку. Пижама предательски натянулась. — А Егор мне рассказывал, как ты в седьмом классе увел девушку у старшеклассника.

— Егор — балабол. Ешь пиццу, пока не остыла. И вообще, маленьким вредно знать такие подробности.

— Опять «маленьким», — она закатила глаза. — Ром, мне шестнадцать, а не шесть. Биологию я проходила. Тычинки, пестики, перекрестное опыление. Я знаю, откуда берутся дети и зачем нужны презервативы. Теоретически я подкована лучше, чем некоторые практики.

Она сделала паузу, и ее взгляд снова стал серьезным, изучающим. Она скользила глазами по моему лицу, задерживаясь на губах.

— Ром… а это правда так круто? Как пишут?

— Что именно? — я напрягся, чувствуя, как разговор сворачивает на минное поле.

— Ну… первый поцелуй. Бабочки в животе, земля уходит из-под ног, — она махнула рукой в сторону телевизора, где вампир как раз впился в губы героини. — Или это все вранье, чтобы продавать книжки глупым девочкам?

Я посмотрел на нее. В ее вопросе не было пошлости. Было любопытство. Жадное, голодное любопытство человека, который боится, что не успеет попробовать жизнь на вкус.

Мне нужно было соврать.

Сказать, что это ерунда, просто обмен слюной и бактериями. Сбить романтический флер, чтобы она перестала смотреть на меня как на источник запретных знаний.

Но я посмотрел в ее огромные серые глаза и не смог.

— Это не как в книжках. Никаких бабочек нет.

— А что есть?

— Ничего особенного.

Я сделал вид, что допиваю колу, хотя банка уже была пуста.

— В первый раз вообще ничего не понятно. Ты просто стоишь, как истукан, у тебя потеют ладошки, и ты боишься сделать что-то не так. Боишься, что зубами стукнешься, что не туда язык сунешь, что у тебя изо рта пахнет луком, который ты съел в обед.

Кира хихикнула, представив эту картину.

— Луком? Фу, Рома!

— А что? Жизнь — это не кино. В жизни мы едим лук, потеем и иногда тупим. В первый раз это всегда… неловко. Технически сложно. Ты не умеешь, она не умеет. Вы тыкаетесь носами, как слепые котята. Какая там романтика? Там одна мысль: «Господи, только бы не облажаться».

— Значит, никаких бабочек?

— Никаких. Только сердце колотится так, что кажется, сейчас ребра сломает. И колени дрожат. Не от восторга, а от страха.

Я посмотрел на нее.

— Но это потом проходит. Страх проходит. А вот сердце… оно все равно колотится. Каждый раз, если это тот самый человек.

Кира задумчиво накрутила прядь волос на палец.

— «Тот самый»… Звучит как сказка.

— Может и сказка. Но в ней иногда хочется пожить.

В комнате повисла тишина. Только телевизор что-то бубнил на фоне.

— Понятно, — протянула она, наматывая прядь волос на палец. — А реально как-то научиться заранее? Ну, чтобы не облажаться? Может, видеоуроки есть? Или, я не знаю… на помидорах тренироваться?

Я рассмеялся.

Громко, искренне, запрокинув голову. Напряжение, которое сковывало меня последние пять минут, немного отпустило. Ее вопрос был таким наивным и прагматичным одновременно, что я просто не сдержался.

— Ты сейчас серьезно? — я покачал головой, глядя на ее серьезную мордашку. — На помидорах?

— Ну а что? Я не хочу выглядеть глупо. Я перфекционист.

— Какой же это тогда первый поцелуй, если ты «научишься»? — хмыкнул я, отставляя пустую банку на стол. — Это уже не поцелуй будет, а сдача норматива ГТО. Нет, мелкая, так не работает.

Я наклонился к ней чуть ближе, опираясь локтями о колени.

— Сначала позоришься. Стукаешься зубами, не знаешь, куда деть нос, может, даже слюни пускаешь не вовремя. Краснеешь, хочешь провалиться сквозь землю. А потом, со временем, учишься. Жизнь такая. Нельзя прожить ее по инструкции, даже если ты прочитала всю библиотеку мира.

Кира задумчиво прикусила губу.

— Звучит не очень обнадеживающе. Значит, позор неизбежен?

— Не неизбежен, а необходим, — поправил я с видом профессора. — Ошибки — это опыт. Ты же не научилась ходить, ни разу не упав? Вот и тут так же. Зато потом будет что вспомнить и над чем поржать.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В ее серых глазах снова мелькнула та самая недетская глубина, от которой у меня мурашки бежали по коже.

— А ты? — тихо спросила она. — Ты тоже позорился? Ну, в тот самый первый раз, в восемнадцать?

Я вспомнил Ленку из параллельного класса, подъезд, запах кошачьей мочи и то, как мы неловко столкнулись носами, потому что я слишком резко дернулся.

— Еще как, — честно признался я, улыбаясь воспоминаниям. — Я чуть очки ей не раздавил. И наступил на ногу. Романтики было — ноль. Зато запомнил на всю жизнь.

Кира улыбнулась в ответ — мягко, без своей обычной язвительности.

— Ладно. Убедил. Буду ждать своего шанса опозориться.

Она потянулась за последним куском пиццы, и ее шелковая пижама снова натянулась на груди, напоминая мне, что передо мной не просто собеседница, а чертовски привлекательная девушка, которая все еще находится в зоне поражения.

— Ром, — она вдруг замерла с пиццей в руке. — А можно еще вопрос?

— Если он не про помидоры и не про анатомию, то валяй.

— Ты сказал, что жизнь такая — сначала ошибки, потом опыт. А в боях так же? Тебе было больно, когда ты начинал?

— Всегда больно, — кивнул я. — И когда начинаешь, и когда чемпион. Просто со временем привыкаешь к боли. Начинаешь ее понимать. Она перестает быть врагом и становится… сигналом. Что ты живой.

Кира медленно кивнула, глядя куда-то сквозь меня.

— «Что ты живой», — повторила она эхом. — Красиво. Знаешь, у Цвейга есть фраза: «Только то, что мы утрачиваем, мы начинаем любить по-настоящему». Может, с болью так же? Мы ценим здоровье только когда больно?

Я смотрел на нее и чувствовал, как меня затягивает.

Не в пошлость, не в желание, а в какой-то странный, уютный омут.

С ней было интересно. С этой шестнадцатилетней девчонкой, запертой в четырех стенах, было интереснее говорить, чем с половиной моих знакомых моделей.

— Ты слишком много думаешь, Кира. Для твоего возраста это вредно. Морщины появятся.

— Дуракам легче живется? — она хитро прищурилась.

— Определенно. Посмотри на меня. Живу припеваючи.

Она рассмеялась, и этот звук был чистым и звонким, как колокольчик.

— Не прибедняйся, дядя Рома. Ты не дурак. Ты просто… хорошо маскируешься.

В этот момент замок входной двери щелкнул.

— Мы дома! — раздался бодрый голос Егора из прихожей.

Я выдохнул с таким облегчением, словно только что закончился пятый раунд тяжелейшего боя за пояс чемпиона.

Я выжил.

Я не нарушил закон, не сошел с ума и даже умудрился провести воспитательную беседу.