Глава 13

Неделя пролетела не как «миг», а как один затяжной, изматывающий раунд в клинче. Я думал, что отпуск — это диван и приставка, но в реальности я превратился в личного водителя, телохранителя и няньку в одном лице.

Мой график сжался до безумия. Утром — моя тренировка, пока Кира спит. Потом — за руль. Бакулевский центр: анализы, УЗИ, холтеры, бесконечные очереди и мрачные врачи, которые смотрели на меня с подозрением, когда я рычал на них за медлительность. Потом — студия. Алиса взяла её в оборот, и мы мотались по локациям: то лофт, то какие-то руины, то крыша высотки.

Я жил в машине. Салон пропитался запахом её духов, кофе и моего пота.

Сегодня был финал. Последняя съемка для того самого питерского бренда.

Я сидел в углу студии на низком пуфике, вытянув гудящие ноги, и смотрел.

Кира работала.

На ней было платье — черное, кожаное, с открытой спиной и разрезом до самого бедра. Гранж, как и обещала Алиса. Ей сделали «мокрую» укладку, глаза подвели черным, и сейчас, под светом софитов, она выглядела не как моя «мелкая» соседка, а как какая-то инопланетная королева рока.

Она двигалась плавно, хищно. Поворот головы — и волосы хлестнули по плечам. Взгляд в камеру — и даже мне, сидящему в тени, стало не по себе.

В голове набатом стучали слова Егора.

«Серьезные намерения… Надежность… Долго и счастливо…»

Я смотрел на неё и задавал себе один и тот же вопрос, как мантру: смог бы я? Вот так, по-настоящему? Без игр, без запасных аэродромов, без «на одну ночь»?

Вставать с ней каждое утро. Видеть её без макияжа, сонную, теплую. Держать её руку, когда ей страшно перед операцией. Ждать её. Быть верным.

Да.

Ответ приходил мгновенно, ударяя под дых. Да, черт возьми. Я хотел этого. Я хотел, чтобы она была моей. Только моей.

А потом включался мозг.

Нет.

Куда тебе, Романов? Ты же сломанный механизм. Ты живешь от боя до боя. Ты привык к свободе, как к наркотику. Ты грубый, ревнивый собственник. Ты сожрешь её своей ревностью, ты задушишь её своим контролем, как это делает Егор. А она… она птица. Ей летать надо. И сердце у неё хрустальное. Один твой косяк — и оно треснет.

Я смотрел, как она смеется над шуткой фотографа, и меня накрывала черная тоска.

И все-таки — да.

Потому что без неё воздух казался пресным.

— Снято! — крикнула Алиса. — Всем спасибо, все свободны! Кира, ты богиня!

Кира выдохнула, плечи её опустились, и «королева» снова превратилась в уставшую девчонку. Она нашла меня глазами в полумраке и улыбнулась. Устало, но так тепло, что мои сомнения снова пошатнулись.

— Домой, босс?

— Домой.

Дома нас ждала тишина. Мы оба вымотались так, что сил на разговоры не было. Кира ушла к себе, буркнув «спокойной ночи», а я остался в гостиной, чувствуя себя заряженной батарейкой, которую забыли вытащить из устройства.

Тело гудело. Но не от тренировок.

Всю эту неделю я жил в режиме монаха-схимника. Я сдерживал слово, данное Егору. Я не прикасался к ней, не смотрел лишний раз (по крайней мере, старался не палиться), держал дистанцию.

Но мой организм бунтовал.

Кира честно соблюдала наш «договор». Днем она ходила в джинсах и толстовках, застегнутая на все пуговицы. Никаких провокаций. Никаких «забыл надеть штаны».

Но была одна проблема. Ночь.

Я страдал бессонницей. Джетлаг прошел, но нервное напряжение не отпускало. Я ворочался на диване до трех ночи, слушая тишину.

И каждую ночь, ровно в три пятнадцать, дверь её комнаты тихонько скрипела.

«Ночной дожор».

Кира пробиралась на кухню. Она думала, что я сплю. Она двигалась на цыпочках, бесшумно, как призрак.

Я лежал в темноте, затаив дыхание, и слушал. Вот она открывает холодильник. Полоска света разрезает полумрак. Звякает ложка о стекло. Она достает йогурт или творожок.

Сегодня было так же.

Скрип. Легкие шаги босых ног по паркету.

Я лежал спиной к кухне, накрывшись одеялом с головой, но мой слух, обостренный как у зверя, ловил каждый звук.

Щелчок дверцы холодильника.

Я не выдержал. Медленно, стараясь не шуметь, я стянул одеяло и повернулся.

Кира стояла у открытого холодильника.

Договор «о приличиях» на ночное время, видимо, не распространялся. На ней была короткая шелковая сорочка на тонких бретелях. Белая. В холодном свете лампы холодильника ткань просвечивала, очерчивая контуры её тела — узкую талию, крутой изгиб бедер, темные кружки сосков.

Она стояла, опираясь одной ногой о другую, и ела йогурт.

Она слизывала ложку. Медленно. Задумчиво.

Я лежал в темноте, вцепившись пальцами в обивку дивана, и чувствовал, как меня разрывает. Кровь мгновенно ударила в пах, превращая его в камень. Это было больно. Это было невыносимо.

Она запрокинула голову, допивая остатки из баночки, и её шея изогнулась белой лебединой линией.

— Блядь… — беззвучно прошептал я.

Мое обещание Егору трещало по швам. Мне хотелось встать. Прямо сейчас. Подойти к ней, развернуть, прижать к этому чертову холодильнику и взять её. Грубо, жадно, без всяких прелюдий. Чтобы она выгнулась, чтобы застонала, чтобы забыла свое имя.

Она закрыла холодильник. Темнота снова поглотила комнату.

Шуршание шагов. Скрип двери в её комнату. Щелчок замка.

Всё. Шоу окончено.

Я остался лежать в темноте, тяжело дыша, с пульсом под двести и эрекцией, которой можно было колоть орехи.

Спать? Какой, к черту, спать.

Я резко сел, сбросив одеяло. Провел ладонями по лицу, стирая выступивший пот.

— Ты жалок, Романов, — прорычал я себе под нос. — Ты просто жалок.

Я встал и пошел в ванную.

Холодный душ не помогал. Вода била ледяными иглами, но внутри меня полыхал пожар. Перед глазами стояла эта картинка: белая сорочка, свет холодильника, движения её губ.

Я уперся лбом в мокрую плитку, зажмурился. Рука сама скользнула вниз.

Это было унизительно. Как в пятнадцать лет. Дрочить в душе, пока за стеной спит девушка, которую ты хочешь до безумия, но не можешь тронуть.

Я двигал рукой быстро, жестко, не давая себе поблажек. Никакой нежности. Только механика. Только необходимость сбросить давление, иначе у меня разорвет голову.

— Кира… — вырвалось сквозь сжатые зубы.

В моей голове была только она. Не абстрактные образы, не порнозвезды, а она. И это пугало меня больше всего.

Когда я вышел из душа, я чувствовал себя опустошенным и грязным. Но по крайней мере, я мог думать.

Я прошел мимо её двери, даже не взглянув на неё.

Ну что ж, брат. Я держусь. Пока. Но если этот ад продлится еще неделю, я сдамся в психушку добровольно.