Глава 15

Кира

Утро в квартире Ромы всегда начиналось с тишины. С такой плотной, густой тишины, что её можно было резать ножом. Он спал, как убитый, словно его организм, привыкший к режиму и нагрузкам, просто выключал рубильник.

Я проснулась от жажды. Горло пересохло, а на часах было всего семь утра. Слишком рано для «безработной больной», но сна ни в одном глазу.

Я тихонько выбралась из постели, поправила на себе его огромную футболку, которая стала моей второй кожей, и на цыпочках вышла в гостиную.

Шторы были плотно задернуты, но один настырный луч солнца все же пробился сквозь щель и падал прямо на диван.

На Рому.

Я замерла в проеме двери, забыв, зачем шла.

Он спал на спине, раскинувшись так вольготно, насколько позволял этот несчастный диван. Одеяло, как обычно, валялось на полу — ему вечно было жарко. Одна рука свисала вниз, касаясь ковра, другая была закинута за голову, открывая вид на бицепс, который в расслабленном состоянии казался еще огромнее.

И он был без майки.

Я видела его в зале, видела на фото, но вот так… спящим, домашним, теплым — это было другое.

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Меня тянуло к нему, как мотылька на свет, и плевать, что этот свет может обжечь крылья.

Я подошла к дивану и остановилась, глядя на него сверху вниз.

Когда он успел стать таким красивым?

Три года назад он был просто громким, самоуверенным другом брата. «Дядя Рома», который шутил плоские шутки и таскал мои чемоданы. А сейчас…

Я скользила взглядом по его широкой груди, которая мерно поднималась и опускалась. По рельефным кубикам пресса. По шраму на левом боку — старому, побелевшему. Интересно, откуда он? С ринга? Или из детства?

В нем была такая мощь, даже в спящем. Скрытая, дремлющая сила. И в то же время — какая-то трогательная беззащитность. Ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были чуть приоткрыты.

Мое сердце сбилось с ритма. Тук-тук… пауза… тук-тук-тук. Врачи бы сказали — экстрасистолия. А я знала — это просто Рома.

Мне дико, нестерпимо захотелось его коснуться. Просто проверить, настоящий ли он. Такой же он каменный на ощупь, как кажется, или теплый и живой?

«Нельзя, Кира, — шепнул голос разума. — Не буди зверя».

«Да пошел ты», — ответила я разуму.

Медленно опустилась на корточки рядом с диваном. Затаила дыхание.

Моя рука дрожала, когда я протянула её к нему. Кончики пальцев зависли в миллиметре от его груди. Я чувствовала исходящий от него жар.

Я коснулась. Совсем чуть-чуть, невесомо, провела пальцем по ключице, там, где билась жилка. Кожа была горячей, чуть влажной от сна.

Реакция была мгновенной.

Я даже не успела моргнуть. Его рука, та, что свисала с дивана, метнулась вверх быстрее кобры.

Он перехватил мое запястье. Железная хватка.

Рома дернул меня на себя. Резко, сильно, на одних инстинктах.

Я пискнула, потеряла равновесие и рухнула прямо на него.

Мир перевернулся. Я оказалась лежащей на его твердой груди, мои ноги запутались в его ногах, а лицо оказалось в опасной близости от его лица.

Рома открыл глаза.

Взгляд у него был мутный, расфокусированный, сонный. Он еще не проснулся, он был где-то там, в своих снах или на ринге.

— Тише… — прохрипел он, не отпуская мою руку.

Он смотрел на меня, но я не была уверена, что он видит именно меня. Может, ему снится какая-то из его американских подружек?

Но потом его взгляд прояснился. Зрачки расширились, поглощая радужку. Он медленно выдохнул, и его горячее дыхание коснулось моих губ.

Он не оттолкнул меня. Наоборот. Его вторая рука, та, что была за головой, скользнула мне на шею. Большой палец ласково провел по скуле, а потом заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо.

Это было так интимно, так нежно, что у меня внутри всё оборвалось.

Я замерла, боясь пошевелиться. Я чувствовала, как его сердце под моим ухом начинает разгоняться, вступая в резонанс с моим.

Он смотрел на мои губы. Медленно перевел взгляд на глаза, потом снова на губы.

Господи, он сейчас поцелует. Точно поцелует.

Я прикрыла глаза, подаваясь вперед, готовая раствориться в этом моменте, наплевав на Егора, на болезнь, на всё на свете. Я чувствовала его тепло, его тяжесть, его желание, которое пробивалось сквозь сонную одурь.

Еще миллиметр…

И вдруг его тело напряглось. Каменным стало всё — от груди до рук.

Рома моргнул, словно сбрасывая наваждение. В его глазах мелькнул испуг, сменившийся осознанием.

— Черт, Кира…

Он резко разжал руки, словно обжегся об меня.

Я не успела ничего понять, как он буквально выкарабкался из-под меня, вскочил с дивана, запутался в пледе и едва не рухнул на пол.

— Какого хрена ты творишь?! — рявкнул он, отступая к окну и тяжело дыша. Он провел ладонью по лицу, стирая остатки сна.

Я осталась лежать на диване, растрепанная, с горящими щеками и колотящимся сердцем, чувствуя себя полной дурой.

Я поспешно села, натягивая футболку на коленки.

— Я?! — возмутилась, округлив глаза до размеров блюдец. — Это ты что творишь! Чуть руку мне не сломал! Я просто… я просто разбудить тебя хотела!

— Разбудить? — он посмотрел на меня диким взглядом. — Подкравшись и трогая меня? Ты знаешь, что у меня рефлексы? Я тебя придушить мог!

— Ага, придушить, — буркнула, вспоминая, как нежно его рука касалась моих волос. — Скорее, заобнимать до смерти.

— Что?

— Ничего! — я вскочила с дивана. — Нервный ты, дядя Рома. Валерьянку пить надо.

— Я спал! — он все еще выглядел растерянным, его грудь ходила ходуном. — Я думал… Больше так не делай. Никогда.

— Больно надо. В следующий раз водой оболью. Холодной. Из ведра.

Я развернулась и пошла на кухню, стараясь, чтобы ноги не подкашивались.

Уже у кофемашины я прижала ладони к пылающим щекам. Он хотел. Я видела это. Я чувствовала это.

И он испугался этого больше, чем я.

***

Я стояла спиной к двери, гипнотизируя взглядом индикатор кофемашины, который мигал красным, требуя очистки. Руки все еще слегка дрожали.

Сзади послышались тяжелые шаги. Шум воды стих минут пять назад, и я знала, что сейчас он выйдет.

— Кофе готов? — его голос прозвучал прямо над ухом, заставив меня вздрогнуть.

Я обернулась.

Рома стоял в проеме, вытирая мокрые волосы полотенцем. На нем были только серые спортивные штаны, которые висели на бедрах опасно низко. Капли воды стекали по его широкой груди, путаясь в волосках, и бежали вниз, к резинке штанов. От него пахло гелем для душа, свежестью и тем самым мужским запахом, от которого у меня подкашивались колени.

Он выглядел так, словно только что сошел с рекламы нижнего белья, которую запретили бы за излишнюю откровенность.

— Готов, — пискнула я, прочистив горло. — Твой любимый. Черный, как твоя совесть, и без сахара.

Я протянула ему чашку, стараясь не касаться его пальцев. Но наши руки все равно встретились. Меня словно током ударило. Рома замер на секунду, глядя мне в глаза поверх чашки. В его взгляде все еще читалось то утреннее напряжение, смешанное с желанием сбежать.

Он сделал глоток, поморщился от кипятка и прислонился бедром к столешнице, скрестив ноги.

— Спасибо. Ну, какие планы? Я в зал собираюсь через час.

— В зал? — я разочарованно протянула, опираясь локтями о стол. — Опять? Ты там прописался?

— Это моя работа, Кира.

— А я есть хочу, — заявила я, меняя тактику. — И не твою резиновую овсянку. Я хочу сырники.

Рома закатил глаза.

— В холодильнике есть творог. Яйца есть. Сковородка в шкафу. Вперед, Золушка.

— Фу, — скривилась я. — Я не хочу готовить. Я хочу те самые сырники. Из «Кофемании» на Никитской. Они там божественные. С вишневым вареньем и сметаной такой густой, что в ней ложка стоит.

У меня даже слюнки потекли.

— Закажи доставку, — равнодушно бросил он, допивая кофе. — Курьер привезет через полчаса.

— Доставку?! — я возмутилась так искренне, словно он предложил мне съесть голубя с помойки. — Рома! Сырники в коробке — это трупы сырников! Они приезжают мокрые, потные и грустные. А мне нужны хрустящие! С корочкой!

— Кира, не выдумывай.

— Я не выдумываю! — я надула губы и посмотрела на него взглядом кота из «Шрека». — Я больная женщина, Рома. Мне нужны эндорфины. У меня стресс. Меня сегодня чуть не задушил огромный медведь на диване. Мне нужно заесть травму!

Он поперхнулся кофе.

— Я тебя не душил.

— Ты нанес мне моральный ущерб! Свези меня на завтрак. Ну пожалуйста! Там всего двадцать минут ехать.

— У меня тренировка, — отрезал он, ставя чашку в раковину. — У меня режим. Я не могу мотаться по центру ради твоих капризов.

— Ах, тренировка… — я отвернулась к окну, картинно шмыгнув носом. — Ну конечно. Мешок с песком важнее, чем умирающая от голода сестра друга. Ладно. Посижу тут. Погрызу сухарь. Может, доживу до обеда. Если сердце не остановится от тоски.

Я услышала тяжелый вздох за спиной. Такой тяжелый, что он мог бы сдвинуть тектонические плиты.

— Ты невыносима, — прорычал он.

— Я знаю, — повернулась к нему, сияя улыбкой победителя. — Дай мне пять минут на сборы. Я только джинсы натяну.

— Три минуты! — крикнул он мне вслед. — И если ты будешь копаться, я съем твои сырники сам!

Через сорок минут мы сидели за столиком у окна в модном кафе.

Рома выглядел здесь так же органично, как танк в магазине хрусталя. Огромный, в черной худи, он занимал собой полтора стула и хмуро смотрел на миниатюрную чашку эспрессо перед собой.

Я же уплетала сырники, жмурясь от удовольствия.

— Боже, Рома, это оргазм, — простонала я, слизывая варенье с ложки. — Попробуй.

Я протянула ему ложку.

Он отшатнулся.

— Убери. Там сахара больше, чем в моей крови за всю жизнь. Ешь сама свой оргазм.

— Скучный ты, — я продолжила есть, чувствуя на себе его взгляд.

Он смотрел. Не отрываясь. Следил за каждым движением моей руки, за тем, как я облизываю губы. В его глазах снова появился тот темный блеск, который был утром.

— У тебя на носу сметана, — вдруг сказал он хрипло.

— Где? — я попыталась скосить глаза, но ничего не увидела.

— Дай сюда.

Он протянул руку через стол. Я замерла, ожидая, что он даст мне салфетку. Но он сделал другое.

Его большой палец коснулся кончика моего носа, стирая белое пятнышко. Кожа у него была грубая, но движение вышло на удивление нежным.

Он не убрал руку сразу. Его палец скользнул ниже, к моим губам, и замер в миллиметре от нижней губы.

Время остановилось. Вокруг звенели ложки, болтали люди, но для нас существовал только этот квадратный метр стола.

— Ты меня провоцируешь, Кира, — тихо сказал он. Это было не обвинение. Это была констатация факта.

— Чем? — прошептала, не в силах отвести взгляд. — Сырниками?

— Своим существованием, — он убрал руку, но напряжение никуда не делось. — Ты...

Он схватил стакан с водой и выпил его залпом.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается торжество.

— А знаешь, что я думаю, дядя Рома? — я наклонилась вперед, понизив голос.

— Что?

— Что ты просто боишься.

— Чего? — он усмехнулся, но глаза остались серьезными.

— Ты боишься, что тебе понравится. – я прищурилась, а Рома сглотнул. — Понравятся сырники. И ты их потом будешь есть тоннами, не сможешь остановиться.

Рома посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом вдруг наклонился ко мне через стол, так близко, что я почувствовала запах его кофе.

— Они мне нравится, — сказал он так тихо, что я скорее прочитала по губам, а после стащил у меня с вилки кусочек.

Господи... сердце сейчас остановится.

Он резко откинулся на спинку стула и махнул официанту.

— Счет!

***

— Кстати, — сказал он, когда мы уже выходили на улицу. — Насчет тренировки я не шутил. Ты едешь со мной.

— В смысле? — я притормозила. — Я не брала форму!

— А ты не будешь тренироваться. Ты будешь сидеть на лавочке и смотреть. В наказание.

— За что?!

— За «оргазм» за завтраком, — он подмигнул мне и открыл дверь машины. — Садись, провокаторша. Будешь полотенца мне подавать.

— Мечтай! — фыркнула, но села.

Потому что смотреть, как он тренируется… о да, это было наказание, которое я готова была терпеть вечно.