Глава 20

Кира

Дом Роминых родителей оказался порталом в другое измерение. Здесь время текло иначе — оно пахло сдобным тестом, березовыми дровами и уютом такой концентрации, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб.

Атмосфера здесь была… громкой. Но не как в торговом центре или на стадионе, а по-доброму, по-семейному громкой.

Надежда Александровна, несмотря на свои миниатюрные габариты, заполняла собой всё пространство. Она перемещалась по кухне со скоростью света, жонглируя тарелками, полотенцами и шутками.

— Саша, ну куда ты локти разложил, как орел крылья? — ворчала она на мужа, ставя на стол огромное блюдо с дымящейся картошкой. — Подвинься, дай ребенку сесть!

«Ребенок» — это была я.

Александр Николаевич, тот самый «грозный медведь», послушно сдвигался, подмигивая мне:

— Видишь, Кира? Матриархат в чистом виде. Я тут только для мебели и тяжелой атлетики. Ромка, садись ближе к невесте, чего ты на край забился?

Рома закатывал глаза, но садился, и я видела, как расслабляются его вечно напряженные плечи. Здесь он не был ни чемпионом, ни защитником, ни моим опекуном. Он был просто сыном. Любимым, долгожданным сыном, которого, судя по количеству еды на столе, решили откормить за все годы в Америке разом.

— Мам, она столько не съест, — пытался протестовать Рома, когда Надежда Александровна положила мне третий пирожок.

— Молчи, суповой набор! — отмахнулась она. — Ты посмотри на неё! Талия — как у осы, ручки тоненькие. Ей силы нужны. Кушай, Кирочка, кушай, деточка. Это с капустой, мои фирменные.

Я кушала. Потому что отказать этой женщине было невозможно. Да и вкусно было так, что хотелось продать душу за рецепт.

Родители подкалывали друг друга без остановки.

— Надя, ты соль опять экономишь? — басил отец, пробуя салат. — Влюбилась, что ли, на старости лет?

— В тебя, старый пень, влюбишься, как же, — парировала мама, подкладывая ему сметаны. — Соль — это белая смерть. А я хочу, чтобы ты еще пожил, мне огород копать некому.

Они смотрели друг на друга с такой теплотой, замаскированной под ворчание, что у меня щемило сердце. Вот она — любовь. Не книжная, не киношная, а настоящая. Проверенная годами, бытом и тысячей съеденных пирогов.

Мама то и дело бросала взгляды на Рому, а потом переводила их на меня, и в её глазах читался восторг пополам с гордостью.

— Ну, Ромка, ну удружил, — шептала она громким шепотом, наклоняясь ко мне. — Красавица какая! Глаза умные, не то что у той Ленки с соседней улицы, помнишь?

— Мам, мне было двенадцать лет! — стонал Рома.

— А вкус у тебя уже тогда хромал! А сейчас — гляди-ка, исправился! Прямо статуэточка!

Я чувствовала себя экспонатом в музее, но, странное дело, мне это нравилось. Меня приняли. Безоговорочно, сразу, просто потому что я приехала с их сыном. Они ведь даже не знали, кто такой Егор. Для них я была просто Кирой из Москвы, девушкой их Ромы. И этот статус, пусть и фальшивый, грел меня сильнее, чем печка в углу.

Мы уже сидели за столом, и Александр Николаевич разливал по маленьким рюмкам что-то рубиново-красное, когда входная дверь с грохотом распахнулась.

— Э-ге-гей! Есть кто живой?! Или вы там уже перевариваете?!

В дом влетел вихрь.

Женщина — такая же маленькая, как Надежда Александровна, и такая же уютно-пухленькая, но с фигурой «песочные часы», которой эта полнота безумно шла. Яркая, румяная, с растрепанными волосами. А следом за ней, как два маленьких торнадо, вкатились двое мальчишек-близнецов лет пяти.

— Дядя Рома! — завопили они хором, даже не разуваясь.

Женщина замерла на пороге, увидела Рому, и её лицо озарилось такой радостью, что в комнате стало светлее.

— Ромка!!! — завизжала она так, что зазвенела посуда в серванте.

Рома едва успел встать и раскинуть руки, как она подскочила к нему и, ни секунды не сомневаясь, прыгнула на него, обхватив ногами за талию.

— Вернулся, чертяка! Вернулся! — она расцеловывала его лицо, оставляя следы помады, смеясь и плача одновременно.

— Светка, задушишь! — хохотал Рома, удерживая её на весу, как пушинку. — Ты потяжелела, мать!

— Это всё нервы и пирожки! — отбрила она, спрыгивая на пол и тут же шлепая его по плечу. — Ты почему не позвонил?! Я от матери узнаю, что брат приехал!

Это была младшая сестра. Та самая энергетика, тот же огонь в глазах, только помноженный на два.

Близнецы тем временем уже висели на ногах Ромы, пытаясь повалить дядю-великана.

Светлана отряхнула платье, поправила волосы и только тут заметила меня.

В комнате повисла тишина.

Она посмотрела на меня, потом на Рому, потом снова на меня. Её брови поползли вверх.

— Опа… — выдала она, уперев руки в боки. — А это кто?

Она обошла меня вокруг, как покупатель на рынке.

— Женой обзавелся, а нам не сказал? — она ткнула Рому пальцем в грудь. — Партизан! Почему мы не в курсе? Или она по-русски не говорит? Из Америки вывез? Хеллоу! Ду ю спик рашн?

Рома покраснел и начал что-то мямлить:

— Света, это… ну… понимаешь…

— Кира, — перебила я его, поднимаясь со стула и протягивая руку. — Я говорю по-русски. И по-английски. И даже понимаю язык жестов, когда меня пытаются рассмотреть как диковинку.

Светлана моргнула, а потом расхохоталась — звонко, заливисто.

— О, наш человек! С характером! — она крепко пожала мою руку, а потом, плюнув на этикет, просто обняла меня. — Я Света. Сестра этого оболтуса. Сочувствую тебе, дорогая. Он же нудный!

— Есть такое, — поддакнула я, и Рома издал мученический стон.

Все снова расселись за стол. Шум удвоился. Близнецы таскали куски колбасы, Света тараторила новости, мама подкладывала еду.

Александр Николаевич торжественно поднял графин с настойкой.

— Ну, за встречу! Клюковка, своя, на меду!

Он потянулся, чтобы наполнить мою рюмку.

— Ей нельзя, — голос Ромы прозвучал резко, перекрывая общий гул. Он накрыл мою рюмку ладонью.

За столом повисла пауза. Александр Николаевич замер с графином.

— В смысле «нельзя»? — удивилась Надежда Александровна, всплеснув руками. — Ты чего, Рома? Тут градусов-то кот наплакал! Сладенькая, лечебная! Ты чего тирана включил? Девчонка молодая, кровь греть надо!

— Нельзя, мам, — твердо повторил Рома, и я увидела, как напряглась его челюсть. — Ей вообще пить нельзя.

— Беременная, что ли? — ахнула Света, округлив глаза.

— Нет! — рявкнули мы с Ромой хором.

Мама посмотрела на нас с подозрением.

— А чего тогда? Болеет?

Рома вздохнул, понимая, что просто так они не отстанут. Он посмотрел на меня, ища поддержки, а потом произнес, стараясь говорить мягко, но весомо:

— У неё скоро операция. Плановая. Врачи запретили любой алкоголь. Режим строгий.

В комнате стало тихо. Близнецы даже перестали чавкать. Надежда Александровна побледнела, её рука потянулась к сердцу.

— Господи… Операция? Серьезное что-то? Деточка, ты же такая молодая…

Я увидела, как в глазах мамы и Светы заплескался страх. Они уже успели полюбить меня (или образ девушки сына), и новость о болезни ударила по ним больно.

Мне нужно было спасать ситуацию. Я не хотела жалости. Я не хотела портить этот вечер.

— Да ничего страшного! — я улыбнулась своей самой беззаботной улыбкой, накрывая руку Ромы своей. — Рома, как всегда, сгущает краски. Перестраховщик.

Я посмотрела на Надежду Александровну:

— Там ерунда, правда. Немного здоровье поправят, чтобы я бегать могла быстрее Ромы. А то он меня на тренировках гоняет, а я не успеваю. Вот, решили техосмотр пройти и запчасти подновить.

— Тюнинг, значит? — неуверенно усмехнулся Александр Николаевич, хотя в глазах все еще стояла тревога.

— Именно! Тюнинг! — подхватила. — Так что мне компот, пожалуйста. А за здоровье ваше я и компотом чокнусь!

Рома посмотрел на меня с благодарностью.

Родители переглянулись. Они были тактичными людьми. Они поняли, что тема закрыта и допытываться — значит лезть в душу.

— Ну, за тюнинг так за тюнинг! — громко сказал отец, наливая мне вишневого компота. — Главное, чтобы мастер хороший был!

— Лучший, — твердо сказал Рома. — Самый лучший.

Мы чокнулись. Звон стекла потонул в новом витке разговоров, которые завела неугомонная Света.

— А вы откуда знакомы-то? — спросила она, накладывая себе салат. — Ромка про друзей своих московских молчит как партизан. Знаю только, Егором дружит, боксер тоже. Приезжали пару раз.

— Она его сестра. И мы...

— Очень давно знакомы, но вместе уже полгода, — перебила я его, накрыв его ладонь своей и сжав её так сильно, что у него, наверное, хрустнули пальцы.

Я выпалила это на одном дыхании, не давая ему опомниться. Слова вылетели быстрее, чем я успела подумать о последствиях.

Рома поперхнулся воздухом. Он замер с открытым ртом, глядя на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Или рога. В его глазах читался не просто вопрос, а немой крик: «Ты что творишь, Кира?»

В этом взгляде был укор. Тяжелый, свинцовый укор. Он смотрел на меня как на безумную, которая решила прыгнуть в пропасть и потянуть его за собой. Он-то собирался сказать правду. Сказать: «Мы просто друзья, я её нянька, я привез её подышать перед тем, как её разрежут».

Но я не хотела правды.

Я сидела за этим столом, в тепле, окруженная людьми, которые смотрели на меня с любовью, и вдруг поняла: я не хочу быть «просто другом». Не сегодня. Не за два дня до того, как мне остановят сердце и запустят аппарат искусственного кровообращения.

А вдруг не запустят? Вдруг я не проснусь?

И что тогда останется? «Бедная девочка Кира, которую Рома возил по врачам»? Нет. Я хотела уйти — если уж придется уходить — любимой. Чьей-то девушкой. Невестой. Той, по кому будут плакать не из жалости, а из-за потери любви.

Это было эгоистично? Да. Чудовищно эгоистично. Но страх смерти диктовал свои правила.

«Потом, — билась в голове паническая мысль. — Я разберусь с этим потом. Если выживу — придумаю что-нибудь. Скажу, что не сошлись характерами. Что я его бросила. Что угодно. А если умру… то какая к черту разница? Пусть хоть один день побуду счастливой женщиной в кругу семьи».

Я встретила тяжелый взгляд Ромы прямо, не моргая. В моих глазах была отчаянная мольба. Подыграй. Пожалуйста. Не позорь меня сейчас. Дай мне этот кусок нормальной жизни.

— Мы просто скрывались. — я улыбнулась ему, склонив голову набок, и в этой улыбке было столько же нежности, сколько и угрозы. — От Егора. Он же бешеный. Убил бы, если бы узнал, что лучший друг ухлестывает за его сестричкой.

Рома замер. Я чувствовала, как напряглись мышцы его руки под моей ладонью. Его пальцы дрогнули, и на секунду мне показалось, что он сейчас выдернет руку, встанет и скажет: «Мам, папа, она врет. У неё жар, бред или просто буйная фантазия».

Я перестала дышать. Время растянулось в бесконечную резину. Я видела, как расширились его зрачки, как дернулся кадык. В его взгляде читалась буря: злость, шок, неверие. И вопрос: «Зачем?»

«Ну же, Рома, — мысленно умоляла я. — Не топи меня. Не сейчас».

Он медленно выдохнул через нос. Разжал челюсти. И его рука, лежащая на столе, перевернулась, крепко, по-мужски переплетая пальцы с моими.

— Да, — произнес он хрипло, но твердо. — Скрывались. Егор… он сложный человек. Если бы узнал, что я с его сестрой кручу, он бы меня на спарринге не в нокаут отправил, а сразу в могилу. Решили поберечь его нервы. И мои зубы.

Надежда Александровна всплеснула руками, чуть не уронив вилку.

— Ох, партизаны! Ох, шпионы! Саш, ты слышал? Они от брата прятались! Ну прямо Ромео и Джульетта, честное слово!

— Главное, чтобы без яда в конце, — хохотнула Света, подмигивая мне. — Ну, Ромка, ну жук! А я-то думаю, чего ты такой загадочный ходил! «Дела, дела»… А у него любовь!

— Любовь! — радостно подхватили близнецы, стуча ложками по столу.

Я выдохнула, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Он подыграл. Он не сдал меня.

Но когда я осмелилась поднять на него глаза, то увидела в них не нежность влюбленного, а холодное обещание расплаты. «Мы поговорим об этом позже», — говорил его взгляд. «И тебе это не понравится».

Но сейчас это было неважно. Сейчас я была в безопасности.

— Ну, раз такое дело! — Александр Николаевич снова схватился за графин, сияя, как начищенный самовар. — За молодых! За любовь! И чтобы никаких тайн больше! Семья — это святое!

— Горько! — вдруг гаркнула Света, перекрывая шум.

У меня внутри всё оборвалось.

— Света, уймись, — процедил Рома, и его уши снова начали предательски краснеть.

— А чего «уймись»? — не унималась сестра, хитро щурясь. — Вы полгода вместе! Шифровались по углам! А теперь вы у своих, можно не стесняться! Давайте, покажите класс! Горь-ко! Горь-ко!

Родители, смеясь, подхватили скандирование. Близнецы радостно завизжали.

Я сидела, вжавшись в стул, и чувствовала, как краска заливает лицо. Это была ловушка. Я сама её построила, сама в неё залезла и захлопнула крышку.

Рома медленно повернулся ко мне. В его глазах плясали опасные искры. Он понял, что деваться некуда. Отказаться — значит вызвать подозрения. Поцеловать в щечку — значит обидеть «публику», которая ждет подтверждения легенды.

— Сама напросилась, — одними губами прошептал он, так, что никто, кроме меня, не услышал.

Он положил руку мне на затылок — тяжелую, горячую, властную. Его пальцы зарылись в мои волосы, фиксируя голову.

— Иди сюда, аферистка.

Он наклонился и накрыл мои губы своими.

Я ожидала чего угодно: формального касания, жесткого, злого поцелуя-наказания.

Его губы были мягкими, но настойчивыми. Он не просто коснулся меня — он присвоил. В этом поцелуе был вкус клюквенной настойки, жареного мяса и… отчаяния. Того самого, которое мы оба прятали глубоко внутри.

Мои веки сами собой опустились. Мир сузился до ощущения его щетины, царапающей мою кожу, и его запаха, от которого кружилась голова. Я робко ответила, приоткрыв губы, и он тут же углубил поцелуй, скользнув языком внутрь, дразня, пробуя, беря то, что ему не принадлежало, но чего он так хотел.

— О-о-о! — засвистела Света. — Ну, дают! Ромка, полегче, у нас дети за столом!

Рома оторвался от меня тяжело, неохотно. Его дыхание сбилось, зрачки расширились до черноты. Он смотрел на мои припухшие губы так, словно хотел сожрать меня прямо здесь, на этом столе, среди пирогов и салатов.

Я сидела, оглушенная, не в силах вымолвить ни слова. Мое сердце стучало не в груди, а где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Довольны? — хрипло спросил он, обводя семью мутным взглядом.

— Более чем! — Александр Николаевич удовлетворенно крякнул. — Вот это по-нашему! Вижу, искра есть. Значит, не врет Надька, хорошая девка.

Остаток вечера прошел как в тумане. Я улыбалась, кивала, отвечала на вопросы мамы («А где учишься?», «А родители кто?»), но мыслями была всё еще в том поцелуе. Я чувствовала на себе тяжелый взгляд Ромы. Он пил морс, но смотрел так, будто глушил водку стаканами.

Когда стемнело, Надежда Александровна захлопотала:

— Так, время позднее. Баня натоплена, но Кире, раз операция, париться нельзя. А тебе, Ромка, я в гостевой постелила. На втором этаже. Там диван широкий, вдвоем не тесно будет.

Мы с Ромой переглянулись.

«Вдвоем».

Конечно. Мы же пара. Мы же полгода вместе. Было бы странно, если бы нас положили в разных комнатах.

— Спасибо, мам, — кивнул Рома, поднимаясь. — Мы, наверное, пойдем. Кире отдыхать надо. Режим.

— Идите, идите, голубки, — благословила нас мама.

Рома закрыл дверь гостевой спальни на замок. Щелчок прозвучал в тишине как выстрел.

Комната была уютной: скошенный потолок, деревянные стены, пахнущие смолой, широкая кровать, застеленная лоскутным одеялом, и окно, выходящее на темный лес.

Но мне было не до уюта.

Я стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и ждала бури.

Рома медленно повернулся ко мне. Он не кричал. Это было хуже. Он смотрел на меня с холодной, ледяной яростью.

— Ты. Совсем. Страх. Потеряла? — он произносил слова раздельно, рубя воздух.

— Рома, я…

— Молчать! — он сделал шаг ко мне, и я невольно отступила, пока не уперлась ногами в кровать. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Полгода вместе?! Скрывались от Егора?! Ты зачем втянула в это моих родителей?! Они же теперь верят! Они же теперь душу в тебя вложат!

— А что мне оставалось?! — выкрикнула я, чувствуя, как внутри поднимается волна истерики. — Сказать им правду? «Здравствуйте, я сестра друга, я тут случайно, просто приехала подышать перед тем, как мне грудину распилят»?! Чтобы они смотрели на меня с жалостью? Как на смертницу?

— Да при чем тут жалость?! — он схватился за голову и прошелся по комнате. — Ты соврала! Ты построила этот вечер на лжи! А что потом, Кира? Что будет после операции? Мы «расстанемся»? Разобьем им сердце? Или ты скажешь, что я тебя бросил больную, чтобы я в их глазах последней сволочью выглядел?

— Да какая разница, что будет потом?! — я сорвалась на крик, и слезы брызнули из глаз. — Может, никакого «потом» вообще не будет! Ром, мне страшно! Ты понимаешь?! Мне. Дико. Страшно.

Я сползла на пол, закрывая лицо руками.

— У меня послезавтра жизнь может кончиться. И я просто хотела… хотя бы один вечер… побыть нормальной. Любимой. Счастливой. Чтобы у меня была семья, где смеются, а не трясутся над тонометром. Чтобы был парень, который смотрит на меня как на женщину, а не как на диагноз!

Мои плечи тряслись от рыданий. Весь тот стресс, который я держала в себе, все эти «я сильная», «я справлюсь» — всё рухнуло. Осталась только испуганная девчонка.

— Я просто хотела поиграть в счастье, Ром… Прости меня. Я дура. Эгоистичная дура.

В комнате повисла тишина. Только мои всхлипывания.

Я слышала его тяжелое дыхание. Слышала, как он подошел.

Тень накрыла меня.

Рома опустился на колени рядом. Он не сказал ни слова. Просто взял меня за руки и убрал их от моего лица.

Я посмотрела на него сквозь пелену слез. Злость ушла из его глаз. Там была боль. И что-то еще, темное, глубокое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Не плачь, — тихо сказал он, стирая большим пальцем слезу с моей щеки. — Не надо.

— Ты меня ненавидишь?

— Я тебя убить готов, — честно признался он, но в его голосе не было угрозы. — За то, что ты творишь со мной. За то, что ты делаешь меня уязвимым. За то, что заставила меня врать самым близким людям.

Он помолчал, глядя на мои губы.

— Все будет хорошо. Операция пройдет и ты выживешь слышишь? Тебе починят сердце и ты еще будешь любимой.

— Если я выживу, — прошептала, глядя в его потемневшие глаза, которые были сейчас так близко, что я видела свое отражение в зрачках. Он нахмурился. - ...когда я очнусь… — быстро исправилась, стараясь не произносить слова «если». — Скажи им, что я тебя бросила. И всё. Скажи, что я ветреная, глупая, что нашла другого. Я возьму вину на себя. Твои родители пожалеют тебя, накормят пирогами, и ты останешься для них героем. А я просто исчезну из твоей жизни. Прости еще раз.

Рома смотрел на меня тяжело, не мигая. Его лицо было напряженным, словно он сдерживал какую-то огромную силу внутри себя.

— У меня никогда не было парня, Ром. Ни свиданий, ни цветов, ни прогулок под луной. Я просто хотела… хотела почувствовать, каково это. Быть для кого-то важной. Быть «той самой», которую привозят знакомить с семьей. Я просто хотела украсть кусочек счастья, пока…

— Я понял, Кир. Понял.

Он убрал руку с моего лица, словно прикосновение причиняло ему боль, и сел рядом на пол, прислонившись спиной к кровати. Откинул голову назад, закрыв глаза.

— Не продолжай. Пожалуйста.

В комнате повисла тишина, но она уже не была звенящей от истерики. Она была густой, теплой и какой-то… интимной. Мы сидели на полу в чужом доме, вдвоем против всего мира и против моей болезни.

Я вытерла лицо рукавом, чувствуя, как внутри, сквозь страх и стыд, пробивается что-то светлое. Он не ушел. Он не наорал. Он понял.

И мне вдруг стало смешно. Нервное, наверное. Или просто защитная реакция психики, уставшей от драмы.

Я посмотрела на его профиль — жесткий, красивый, с этой его вечной щетиной, которая так сладко царапалась во время поцелуя.

— Совсем было плохо, да? — спросила я, и в голосе проскользнула хулиганская нотка.

Рома открыл глаза и повернул голову ко мне. Он явно не ожидал смены настроения. В его взгляде читалось полное непонимание.

— Что?

Я пожала плечами, нервно теребя край его футболки.

— Ну… поцелуй. Там, за столом. У меня это был первый поцелуй, Ром. Вообще первый. Плохо получилось? Техника подвела? Зубами стукнулась?

Он смотрел на меня секунду, две. Его брови поползли вверх. Осознание доходило до него медленно, как до жирафа.

— Первый? — переспросил он. — Серьезно? В девятнадцать лет?

— Ну, я же говорила. Сидела в башне. Целовалась только с подушкой и плакатами. Так что? Полный провал? Ты поэтому так быстро отстранился?

Рома вдруг фыркнул. Потом хмыкнул. А через секунду рассмеялся — тихо, грудным, бархатным смехом, от которого у меня мурашки побежали по спине. Он смеялся, закрыв лицо ладонью, и плечи его тряслись.

— Ты… ты невероятная, — выдохнул он сквозь смех. — Господи, Кира. Мы тут драму ломаем, у меня чуть сердце не остановилось от того, что я творю, а она спрашивает про технику.

Он убрал руку от лица и посмотрел на меня. В его глазах больше не было льда. Там плясали теплые, золотистые искорки.

— Нормально все было, — сказал он, и улыбка коснулась его губ. — Для первого раза — твердая пятерка. Даже с плюсом. Ты способная ученица.

Я почувствовала, как глупая, счастливая улыбка расползается по моему лицу.

— Спасибо, учитель. Я старалась.

Рома покачал головой, все еще улыбаясь, но потом стал серьезным. Он поднялся с пола, легко, одним движением, и протянул мне руку.

— Вставай, горе луковое. Поздно уже. Тебе спать надо. Завтра рано вставать.

Я вложила свою ладонь в его. Он потянул меня вверх, и на мгновение мы оказались слишком близко. Я снова почувствовала его запах, тепло его тела. Мои ноги коснулись его ног.

Воздух между нами снова наэлектризовался. Искра проскочила — яркая, опасная. Я видела, как расширились его зрачки, как его взгляд скользнул по моим губам.

Я затаила дыхание. Если он сейчас… если он захочет… я не скажу «нет».

Но Рома сделал шаг назад. Это стоило ему усилий, я видела. Он сжал челюсти, возводя ту самую стену, которую обещал держать.

— Ложись, — кивнул он на кровать. — Я свет выключу.

— А ты?

— А я лягу с краю. И построю стену из подушек. Китайскую. Чтобы ни один враг не прошел.

— Ты не враг, Ром.

— Сейчас я сам себе враг, Кира. Ложись.

Я юркнула под одеяло, свернувшись калачиком у самой стены. Кровать была широкой, но я все равно чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи.

Рома выключил свет. Комната погрузилась в темноту, разбавляемую только лунным светом из окна.

Диван скрипнул под его весом. Он лег, как и обещал, на самом краю, оставив между нами полметра ничейной земли.

— Ром? — позвала я в темноту.

— Спи, мелкая.

— Спасибо, что не сдал меня.

— Спи.

Я закрыла глаза. Страх перед операцией никуда не делся, он просто отступил в тень, спрятался в углу. Но сейчас, слыша ровное дыхание Ромы рядом, я чувствовала себя в безопасности.

Засыпала я с мыслью, что если это была моя последняя ночь «нормальной жизни», то она стоила того. И поцелуй, кстати, был офигенным. Даже если он поставил мне пятерку просто из жалости.