Глава 21

Китайская стена из подушек, которую я так старательно возводил, оказалась совершенно бесполезной против врага, засевшего у меня в голове.

Я лежал на самом краю широкой кровати, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не скрипнуть пружинами, и слушал. В темноте её дыхание казалось оглушительно громким. Ровное, тихое сопение. Кира спала. Она отключилась почти мгновенно, стоило её голове коснуться подушки, словно у неё внутри села батарейка.

А я лежал и ненавидел себя. И одновременно — был самым счастливым идиотом на свете.

Я корил себя за эту ложь. За то, что позволил ей втянуть моих стариков в этот спектакль. Мама теперь будет молиться за «невесту сына», отец будет гордиться, что я остепенился. А что потом? Если всё пойдет по плану и Кира... (я запретил себе думать «если»), мне придется смотреть им в глаза и врать снова. Сказать, что я, сволочь такая, бросил бедную девочку.

Это было подло.

Но потом я вспоминал её глаза за ужином. Не испуганные, не полные боли, а сияющие. Она смеялась, она шутила с моим отцом, она чувствовала себя частью чего-то целого и теплого. Ей это было нужно как воздух. Перед тем, как лечь на холодный операционный стол, ей нужно было почувствовать, что жизнь — это не только таблетки и запреты.

Я подарил ей этот день. Пусть фальшивый, пусть украденный, но счастливый.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же всплыло её лицо. Тот момент за столом. «Горько».

Мои губы всё еще помнили вкус её губ. Сладкий, с привкусом клюквенной настойки и какой-то безумной, щемящей невинности. Первый поцелуй. Я стал её первым.

Эта мысль ударила в пах сильнее, чем любой удар ниже пояса.

Я, тридцатилетний мужик, повидавший столько женщин, что сбился со счету, лежал и сходил с ума от одного-единственного целомудренного поцелуя с девчонкой, которую я не имел права хотеть.

Мне хотелось развернуться. Смести эту баррикаду из подушек к чертям собачьим. Притянуть её к себе, теплую, сонную, и доказать, что я никакой не «дядя Рома» и не плюшевый мишка. Что я мужчина, который хочет её до боли в зубах.

— Твою мать… — одними губами выдохнул я в потолок.

Спать здесь было невозможно. Воздух в комнате был наэлектризован её присутствием. Я чувствовал её запах — тот самый, ванильный, смешанный с запахом чистого постельного белья. Это была пытка.

Я осторожно, по миллиметру, спустил ноги на пол. Нашел в темноте спортивные штаны, натянул их, подхватил футболку и, стараясь не дышать, вышел из комнаты.

Только когда замок двери тихо щелкнул, отрезая меня от источника моего наваждения, я смог нормально вдохнуть.

Дом спал. Старые половицы знакомо скрипели под ногами, пока я спускался на первый этаж. В кухне пахло остывшими пирогами и уютом, но мне нужно было на воздух.

Я вышел на крыльцо.

Ночная прохлада ударила в лицо, немного остужая горячую голову. Лес шумел верхушками сосен, где-то далеко лаяла собака.

— Не спится?

Я вздрогнул.

На верхней ступеньке крыльца, кутаясь в пушистую шаль поверх пижамы, сидела Света. В темноте тлел огонек сигареты.

— Напугала, — выдохнул я, садясь рядом на холодные доски. — Ты чего тут? Детей уложила?

— Уложила, — она подвинулась, давая мне место. — А сама вот… сижу, луну гипнотизирую. Будешь?

Она протянула мне пачку тонких сигарет.

Я не курил. Бросил еще в универе, спорт не прощал таких слабостей. Но сейчас внутри всё было так натянуто, что я кивнул. Вытянул тонкую сигарету, Света чиркнула зажигалкой.

Я затянулся, закашлялся с непривычки, но едкий дым немного притупил чувство голода — не физического, а того, другого.

— Переживаешь? — спросила сестра, глядя на профиль леса.

— Есть немного.

— Из-за операции? — её голос стал серьезным, без той обычной шебутной веселости. — Что, кстати, с ней? Ты за столом так отрезал, что мы с мамой чуть вилками не подавились.

Я выпустил струйку дыма в небо. Врать Свете было бесполезно, она меня с пеленок знала. Да и не хотелось врать.

— Серьезно все, Свет. Сердце. Клапан менять будут. Врожденный порок, который усугубился. Врачи говорят, тянуть больше нельзя. Завтра госпитализация, послезавтра — нож.

Света тихо охнула.

— Бедная девочка… Она такая молодая, такая живая. И не скажешь ведь. Только родителям пока не говори подробности, ладно? У папы давление, мама спать перестанет. Скажем, что всё планово и под контролем.

— Я так и планировал.

Мы помолчали. Я смотрел на тлеющий уголек сигареты и думал о том, что завтра мне придется отвезти её в белые больничные стены. Оставить там одну. И ждать.

Света повернула голову и посмотрела на меня внимательно, сканируя своим цепким сестринским взглядом.

— Ром…

— М?

— А ты её любишь?

Вопрос прозвучал в тишине как гром. Простой, прямой, без подвоха.

Я хотел привычно отшутиться. Сказать: «Да ты чего, какая любовь, мы знакомы-то всего ничего» или «Светка, не начинай свои женские штучки». Я хотел спрятаться за броней цинизма, которую носил годами.

Но я вспомнил, как она спала там, наверху. Как доверчиво прижималась ко мне сегодня, когда я закрывал её от ветра. Как её рука сжимала мою под столом, ища защиты.

Я вспомнил тот поцелуй. И понял, что врать сейчас — это предавать не её, а самого себя.

Я сделал глубокую затяжку, выдохнул дым и посмотрел сестре в глаза.

— Кажется, да, — хрипло произнес я.

Слова упали в ночную тишину тяжелыми камнями. Я впервые произнес это вслух. И от этого стало страшно.

— Я не должен, Свет. Не имею права. Там всё сложно… с её братом, с её здоровьем. Я вообще не планировал… всё это.

Я сжал виски пальцами.

— И если она… если там, на столе, что-то пойдет не так… Я не знаю, как я это вывезу. Я просто не знаю.

Мой голос дрогнул.

Света тут же потушила свою сигарету о ступеньку, выкинула её в урну и прижалась ко мне теплым боком, положив голову мне на плечо.

— Перестань, — твердо сказала она. — Даже не смей думать о плохом. Все будет хорошо. Ты же видел её? У неё глаза горят. Такие не сдаются. Она выкарабкается, вот увидишь. Ради себя, ради жизни… и ради тебя, дурака, выкарабкается.

— Надеюсь.

— Не накручивай себя, братик. Иди спать. Завтра тебе нужны силы. Ты ей нужен сильным, а не размазней с красными глазами.

Она похлопала меня по колену, встала и пошла в дом, оставив меня наедине с ночью и моим внезапным, пугающим и огромным признанием.

«Кажется, да».

Нет, не кажется. Точно да. И это была самая большая проблема в моей жизни.

***

Утро прокралось в комнату нагло, без стука. Солнечный луч пробился сквозь льняные шторы и упал прямо мне на лицо, заставляя поморщиться.

Я открыл глаза. Часы на тумбочке показывали семь утра.

Спал я от силы часа три, но, странное дело, чувствовал себя бодрее, чем после двенадцати часов глубокого сна. Адреналин? Или то самое чувство, в котором я вчера признался Светке на крыльце?

Я повернул голову. Баррикада из подушек за ночь рухнула — видимо, я все-таки ворочался. Но Кира спала там же, у стены, свернувшись в свой любимый клубок.

Будить её не хотелось. Она спала так сладко, приоткрыв рот, и выглядела сейчас лет на пятнадцать — беззащитная, трогательная. Но нам нужно было ехать. Больница, оформление, чертова бюрократия.

Я приподнялся на локте, собираясь её позвать, и замер.

Моя огромная футболка, в которой она спала, предательски задралась почти до самой груди. Джинсы она, естественно, сняла, как только я вчера выключил свет, оставшись в одних трусиках. Черных, лаконичных, идеально сидящих на её бедрах.

Взгляд сам собой скользнул по длинным стройным ногам, по плоскому животу, который мерно поднимался и опускался при дыхании, по тонкой полоске кожи, выглядывающей из-под резинки белья.

Мой организм, который и так находился в состоянии перманентного стресса, среагировал мгновенно. Член налился тяжестью, упираясь в спортивные штаны.

— Твою мать, — беззвучно выругался я, отворачиваясь к потолку и считая до десяти. Не помогло.

Я снова посмотрел на неё. Протянул руку и аккуратно убрал непослушную прядь темных волос, прилипшую к её щеке. Кожа была горячей и бархатной.

— Кира, — позвал я тихо.

Ноль реакции. Только нос сморщила.

— Мелкая, вставай. Нам пора.

Она что-то пробурчала во сне и отвернулась к стене, подставляя мне спину и, соответственно, тот самый вид, от которого у меня пересохло в горле.

Я вздохнул. Терпение лопалось, как мыльный пузырь.

Я наклонился к ней, опираясь рукой о матрас рядом с её плечом. Её запах ударил в ноздри — теплый, сонный, родной. Не удержавшись, я склонился ниже и, вместо того чтобы потрясти её за плечо, просто коснулся губами её губ.

Легко. Невесомо. Чмокнул.

Эффект был мгновенным.

Кира распахнула глаза. В них плескался такой неподдельный ужас, словно я её не поцеловал, а облил ледяной водой. Она дернулась, врезалась спиной мне в живот и уставилась на меня расширенными зрачками.

— Доброе утро, — сказал я, не отстраняясь, нависая над ней.

— Ты… ты чего? — испуганно выдохнула она, моргая.

Я усмехнулся, глядя на её растерянную мордашку.

— Так будят любимых, — напомнил я ей вчерашнюю легенду. — Разве не этого ты хотела? «Счастливая жизнь», все дела.

Кира опустила глаза вниз, осознала, в каком виде она передо мной лежит — футболка задрана, ноги голые, — и залилась краской так, что даже уши полыхнули.

Она судорожно схватила одеяло и натянула его до самого подбородка, превращаясь в кокон.

— Предупреждать надо! — возмутилась она, сверкая глазами из своего укрытия.

— О чем? О том, что я собираюсь тебя разбудить? Или о том, что у меня зрение стопроцентное?

Она прищурилась, оценивающе глядя на меня, а потом её взгляд скользнул ниже, на мои штаны, где утренняя проблема была более чем очевидна.

— Ты извращенец? — спросила она с подозрением, но в уголках губ уже пряталась улыбка.

— Я здоровый мужчина, Кира. Который проснулся рядом с красивой девушкой без штанов. Скажи спасибо, что я тебя просто поцеловал, а не воспользовался твоей беспомощностью.

— Ой, герой нашелся, — фыркнула она, но одеяло не отпустила. — Отвернись. Мне одеться надо.

— Я там уже все видел, — бросил, направляясь к двери. — И у холодильника, и сейчас. Так что не строй из себя монашку.

— Рома! — в мою спину полетела подушка.

Я ловко увернулся, поймал снаряд одной рукой и кинул обратно.

— Пять минут на сборы, звезда. Или уеду без тебя.