Глава 22

— Ну куда вы на голодный желудок? — всплеснула руками мама, преграждая нам путь к машине своим телом и ароматом свежей выпечки. — Даже кошки натощак из дома не выходят!

— Мам, мы опаздываем, — взмолился я, закидывая сумку Киры в багажник. — Правда. У нас… запись. Время.

— Дела у прокурора, — отрезала она, игнорируя мои попытки открыть водительскую дверь. — А у нормальных людей завтрак. Я блинов напекла! С творогом, с мясом, с яблоками! Тоненькие, кружевные!

И пока она это говорила, её рука, вооруженная свернутым в трубочку блином, ловко метнулась к лицу Киры.

— А ну-ка, деточка, открой ротик. Ам!

Я ожидал, что Кира вежливо откажется или смутится. Но моя «мелкая» с готовностью птенца распахнула рот и откусила половину блина прямо с маминой руки. Она жевала с таким неподдельным, почти детским восторгом, что у меня даже злость на задержку пропала.

— М-м-м! — промычала она с набитым ртом, показывая большой палец. Щёки у неё раздулись, как у хомяка, а в глазах светилось счастье.

— Вкусно? Конечно, вкусно, — приговаривала мама, уже засовывая ей второй кусок, пока Кира не успела проглотить первый. — Творог домашний, жирненький, у Петровны с утра взяла. Кушай, кушай, тебе силы нужны. А то ветром сдует мою красавицу.

Я смотрел на это и чувствовал, как в груди разливается странное тепло пополам с горечью. Мама кормила её так, словно Кира была её родной дочерью, вернувшейся с голодного края. А Кира принимала эту заботу жадно, впитывая каждую крошку внимания.

— На, забирай, — мама всучила мне в руки тяжелый пакет, от которого одуряюще пахло едой, и увесистый металлический цилиндр. — В дороге поедите. И термос вот с чаем. Рома сказал, тебе кофе нельзя.

Она повернулась к Кире и поправила ей воротник пальто.

— Там травяной сбор. Мята, мелисса, чабрец. Успокаивает нервы и сердце укрепляет. Пейте горячим.

Кира с трудом проглотила последний кусок блина.

— Спасибо, Надежда Александровна, — её голос дрогнул. — Вы… вы просто чудо.

— Ты чудо, — улыбнулась мама и, не удержавшись, чмокнула Киру в румяную щеку. — Приезжайте еще. Как всё сделаете, как подлечитесь — сразу к нам. Я баню натоплю по-черному, шашлыков нажарим. Ждем вас. Всегда.

— Обязательно, — кивнула Кира, и я увидел, как в уголках её глаз заблестели слезы.

— Ну всё, всё, не киснуть! — скомандовал отец с крыльца. — Ромка, веди аккуратно! Не дрова везешь — золото!

— Понял, пап.

Мы сели в машину. Я вывел автомобиль за ворота, посигналил на прощание родителям, которые стояли у калитки и махали нам вслед, как будто провожали на войну.

Пока мы тряслись по грунтовке до трассы, в салоне висела тишина. Кира молча жевала еще один блин из пакета, глядя в окно на мелькающие сосны.

— Вкусно? — спросил я, просто чтобы нарушить молчание.

— Нереально, — ответила она тихо. — У них вкус… дома. Настоящего дома. У нас с Егором никогда так не было. Мама вечно на работе, папа в командировках, а мы пельмени варили.

Она смахнула крошки с колен.

— Спасибо, Ром. Это был лучший день.

— Не прощайся, — резко сказал я, выруливая на асфальт и вдавливая педаль газа. — Это не финал, это пит-стоп. Починим мотор и вернемся. Будешь маме помогать грядки полоть, она давно мечтала о рабсиле.

Кира слабо улыбнулась, но я видел, как по мере приближения к Москве её плечи снова напрягаются, а взгляд становится стеклянным. Сказка закончилась. Впереди была реальность.

***

Огромный комплекс кардиоцентра встретил нас серыми бетонными стенами и запахом лекарств, который чувствовался уже на парковке.

Я нес её сумку. Кира шла рядом, пряча руки в карманы. Она казалась еще меньше и хрупче на фоне этого медицинского монстра.

Оформление заняло вечность. Бумаги, подписи, копии паспортов, страховка. Медсестры в приемном отделении были деловито-равнодушными. Для них Кира была просто очередной «единицей», «плановым поступлением». Для меня она была всем миром, который вот-вот закроют за стерильными дверями.

— Ну вот, — сказала медсестра, шлепнув печать на карту. — Романова Кира Сергеевна. Шестое отделение, палата 402. Вещи лишние отдайте сопровождающему. Телефон можно, зарядку можно.

Мы отошли в сторону. Наступил момент, которого я боялся больше всего.

Кира стояла передо мной, теребя лямку рюкзака. Она старалась держаться, но нижняя губа у неё предательски дрожала.

— Ну, — я попытался улыбнуться, но вышло криво. — Приехали.

— Приехали, — эхом отозвалась она.

— Ты это… не дрейфь там. Я буду здесь. Не в палате, конечно, но рядом. Егор приедет вечером, привезет тебе чего-нибудь.

— Не надо Егора, — быстро сказала она. — Пока не надо. Я не хочу, чтобы он видел меня… такой. Испуганной.

— Ладно. Я ему передам.

Я шагнул к ней и, наплевав на снующих вокруг людей в белых халатах, крепко обнял. Прижал к себе, чувствуя, как быстро, заполошно бьется её сердце. То самое сердце, которое завтра будут останавливать.

— Кира, — шепнул я ей в макушку. — Ты сильная. Ты справишься. Ты должна справиться, потому что у тебя контракт с агентством, помнишь? И ты мне должна свидание. Настоящее. Без родителей и спектаклей.

Она всхлипнула и вцепилась в мою куртку.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— Романов, я тебя поймаю на слове, — она подняла голову. Глаза были мокрые, но в них снова горел тот самый огонек упрямства. — Если ты кинешь меня, я буду приходить к тебе в кошмарах в том изумрудном белье и портить тебе личную жизнь.

Я рассмеялся, хотя горло сжало спазмом.

— Это будет самый приятный кошмар в моей жизни. Иди уже. Пока я тебя не украл отсюда.

Я выпустил её из объятий.

Кира сделала шаг назад. Потом еще один. Медсестра уже нетерпеливо звала её у лифта.

— Пока, дядя Рома! — крикнула она, махнув рукой.

— До встречи, мелкая.

Двери лифта закрылись, отрезая её от меня.

Я остался стоять посреди холла, чувствуя себя так, словно у меня самого вырезали кусок души.

Вышел на улицу, сел в машину и невидящим взглядом уставился на кирпичную стену корпуса.

Телефон завибрировал.

Егор.

— Да, — ответил я, чувствуя смертельную усталость.

— Сдал? — голос друга был глухим, напряженным.

— Сдал.

— Как она?

— Держится. Бойцом.

— Ром…

— Чего?

— Спасибо. За то, что был с ней эти дни. Я знаю, что ты возил её к родителям. Светка звонила, растрепала.

Я напрягся.

— Егор, я могу объяснить…

— Не надо, — перебил он. — Ничего не объясняй. Просто… спасибо. Она была счастлива. Я по голосу слышал, когда она мне с утра сообщение голосовое кинула. Ты сделал то, что я не смог. Дал ей подышать.

Повисла пауза.

— Ты где сейчас? — спросил он.

— На парковке у Бакулева.

— Жди. Я рядом.

Отбросил телефон на сиденье и откинул голову назад, закрывая глаза.

Впереди было самое страшное испытание для любого бойца. Ожидание. Когда от тебя ничего не зависит, а твой главный бой идет где-то там, за стенами операционной, и ведет его хрупкая девочка, которая только-только начала жить.

***

Через десять минут дверь пассажирского сиденья распахнулась, и в салон тяжело, как старый дед, опустился Егор.

Он выглядел паршиво. Под глазами залегли черные круги, щетина трехдневная, взгляд потухший. Та ярость, с которой он кидался на меня в моей квартире, выгорела без остатка, оставив после себя только пепел и страх.

Он молча протянул мне руку. Я пожал её — крепко, коротко. Без лишних слов. Сейчас мы были не соперниками, не врагами. Мы были двумя мужиками, которые сходят с ума от беспомощности.

— Поехали, — хрипло сказал он, глядя на серый фасад корпуса.

— Куда?

— В зал. Я не могу дома сидеть. Стены давят. И Соня… она плачет постоянно. Мне нужно грушу побить, иначе я взорвусь.

Я кивнул и завел мотор.

Мы выехали с территории больницы и влились в поток машин на шоссе. В салоне висела тишина, но она уже не была враждебной. Она была тяжелой, как могильная плита, но общей на двоих.

Егор крутил в руках телефон, то включая, то выключая экран.

— Светка звонила, — вдруг сказал он, не поворачивая головы. — Взахлеб рассказывала, какая у тебя невеста замечательная. Как вы друг на друга смотрели. Как целовались.

Я сжал руль крепче. Вот оно. Момент истины.

— Егор, послушай…

— Встречаетесь полгода? — перебил он, наконец посмотрев на меня. В его взгляде не было злости, только какое-то болезненное недоумение. — Так она сказала. «Они уже полгода вместе, просто от тебя, дурака, скрывались».

— Это… — я запнулся, не находя слов. Врать ему сейчас, глядя в эти побитые жизнью глаза, язык не поворачивался. Но и правду сказать было сложно.

Егор усмехнулся — горько, безрадостно.

— Да понял я. Её идея, да? Врасплох тебя застала?

Я выдохнул, чувствуя, как плечи немного опускаются. Он знал свою сестру. Он знал, что я бы не стал врать его родителям по собственной инициативе.

— Это да, — признался, глядя на дорогу. — За столом ляпнула. У меня чуть глаз не выпал. Пришлось подыгрывать, чтобы стариков не расстраивать.

— Зачем? — тихо спросил он. — Зачем ей этот цирк?

Я вспомнил её слезы в гостевой спальне. Её дрожащий голос: «Я просто хотела поиграть в счастье».

— Сказала, что если не очнется… — я сделал паузу, проглатывая ком в горле. Произносить это было физически больно. — То хотела бы напоследок побыть любимой. Почувствовать, как это — иметь парня, семью, быть нормальной. Сказала, что не хочет уходить просто «больной девочкой».

В салоне повисла мертвая тишина. Я слышал только шум шин по асфальту.

— Черт…

Егор с силой потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть с себя кожу. Он сгорбился, уперевшись локтями в колени.

— Я с ума сойду, Ром, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я просто с ума сойду. Какая же она дура… Какая же она маленькая дура.

Я видел, как трясутся его плечи.

— Она не дура, Егор. Она просто жить хочет. И она жила эти дни. На полную катушку.

— Знаю, — глухо отозвался он через ладони. — Я знаю. Спасибо тебе. Что не послал её. Что сыграл эту роль. Я бы… я бы не смог ей этого дать. Я только запрещать умею.

— Забей.

Мы ехали дальше молча. Но теперь между нами не было тайн. Только общий страх за девчонку, которая сейчас, наверное, сидела в палате 402, смотрела в окно и тоже боялась.

— Ром, — Егор вдруг поднял голову. Глаза у него были красные. — А если честно? Без спектаклей для родителей.

— Что?

— Ты ведь не просто подыгрывал. Я же видел фото. И Светка говорила, как ты на неё смотрел.

Я затормозил на светофоре. Повернулся к нему. Смысла отпираться больше не было. Мы подошли к той черте, где ложь теряет смысл.

— Не просто, — твердо ответил я. — Я влип, брат. По полной влип.

Егор долго смотрел на меня, изучая, словно видел впервые. Потом тяжело вздохнул и отвернулся к окну.

— Лишь бы она выжила, — сказал он тихо. — А с тобой я потом разберусь. Если выживет — я тебе морду набью еще раз, для профилактики. А потом… потом еще раз набью.

— Договорились, — я усмехнулся краешком губ. — Вставай в очередь. Она мне тоже обещала кошмаром стать, если я её кину.

Загорелся зеленый. Машина рванула вперед, к залу, где нам предстояло выбивать из себя страх и боль до седьмого пота, пока не наступит завтра. День Икс.