Глава 24

Кира

Первое, что я почувствовала, — это жажду. Дикую, всепоглощающую жажду, словно я провела неделю в пустыне, жуя раскаленный песок. Я попыталась сглотнуть, но в горле что-то мешало. Инородное, жесткое, противное.

Я хотела открыть глаза, но веки налились свинцом.

— Она просыпается, — голос прозвучал как сквозь толщу воды. Знакомый. Хриплый.

— Давление в норме, ритм синусовый, — ответил другой голос, механический и женский.

Я сделала титаническое усилие и приоткрыла глаза. Мир был мутным, белым и слишком ярким. Я заморгала, пытаясь сфокусироваться.

Надо мной склонилось лицо. Щетина, темные круги под глазами, нахмуренные брови.

Рома.

Он был здесь. Не в коридоре, не в машине, а прямо здесь, в этой стерильной белизне.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый хрип. Меня тут же охватила паника. Я не могу дышать? Трубка?

— Тише, тише, — его большая, теплая ладонь легла мне на лоб. — Не дергайся. У тебя трубка. Сейчас уберут. Дыши.

Врачи засуетились. Неприятное, давящее ощущение в горле, позыв к рвоте — и вот, наконец, воздух. Свободный, прохладный воздух ворвался в легкие.

Я закашлялась. Грудную клетку пронзила такая острая боль, будто меня разрубили пополам мечом, а потом сшили ржавой проволокой. Из глаз брызнули слезы.

— Воды… — прошептала я одними губами.

К губам прижалась влажная марля. Я жадно втянула капли влаги.

— Живая, — выдохнул Рома.

Я посмотрела на него. В его глазах было столько облегчения, что меня саму чуть не накрыло волной эмоций. Он улыбнулся — криво, устало, но это была самая красивая улыбка в мире.

— Я же обещал, что буду рядом, — шепнул он.

Я хотела улыбнуться в ответ, хотела сказать «спасибо», хотела назвать его тем самым словом, которое вырвалось перед операцией. Но сил не было. Темнота снова накатила мягкой волной, и я провалилась в сон, унося с собой ощущение его руки на моей ладони.

***

Дни потянулись вязкой, серой чередой. Реанимация сменилась палатой интенсивной терапии, потом — обычной палатой.

Боль стала моей постоянной спутницей. Она жила в центре груди, напоминая о себе при каждом вдохе, каждом движении. Но это была правильная боль. Боль исцеления.

И всё это время рядом были они. Мои церберы.

Егор и Рома установили какое-то негласное дежурство. Днем, пока Егор был в зале, со мной сидел Рома. Вечером приезжал брат, мрачный и молчаливый, как грозовая туча.

Только вот что-то изменилось.

Рома… он снова стал другим.

Как только меня перевели в палату и я начала приходить в себя, он словно щелкнул выключателем. Тот нежный, заботливый парень, который целовал меня в доме родителей, который шептал «не плачь» в гостевой спальне, исчез.

Вместо него вернулся «друг брата».

Он был безупречен. Он помогал мне вставать, подставляя свое каменное плечо. Он подавал воду, поправлял подушку, приносил бульоны. Но делал это с лицом профессиональной сиделки. Никаких лишних взглядов. Никаких касаний дольше необходимого.

Он выстроил ту самую стену, которую обещал. Только теперь она была из бронированного стекла. Я видела его, но не могла достучаться.

— Давай, потихоньку, — скомандовал он, помогая мне сесть на краю кровати.

Был третий день после операции. Врачи сказали — надо ходить.

Я зашипела сквозь зубы, чувствуя, как натягивается шов.

— Больно? — спросил он ровным голосом, не глядя мне в глаза. Он смотрел на капельницу.

— Терпимо, — буркнула я, опираясь на его руку. Его бицепс был твердым, как камень. — Ром…

— Встаем на счет три. Раз, два…

Мы встали. Голова закружилась, ноги были ватными. Я инстинктивно вцепилась в него обеими руками, прижавшись лбом к его плечу.

Запах. Тот самый. Смесь дорогого парфюма и табака (он снова начал курить, я чувствовала).

Я замерла, вдыхая его.

— Рома, — прошептала я ему в футболку. — Посмотри на меня.

Он замер. Я чувствовала, как напряглось его тело.

— Кира, нам надо дойти до двери и обратно. Врач сказал расхаживаться.

— К черту врача. Я сказала — посмотри на меня.

Он медленно, неохотно опустил голову. В его глазах была сталь. Холодная, непробиваемая сталь.

— Что?

— Почему ты так себя ведешь? Как робот.

— Я веду себя нормально. Помогаю тебе.

— Ты ведешь себя так, будто мы чужие. Будто не было того вечера у родителей. Будто я не звонила тебе перед операцией.

Его желваки дернулись.

— Кира, — голос стал жестче. — Ты была под препаратами. Ты боялась. Ты говорила вещи на эмоциях. Забудь.

— Я назвала тебя любимым, — напомнила я, глядя ему в зрачки. — Это тоже препараты?

— Да, — отрезал он, отводя взгляд. — Это стресс. Страх смерти. Тебе нужна была опора, я оказался рядом. Вот и всё. Теперь ты жива, здорова, и всё возвращается на круги своя.

Меня словно ударили.

— «Возвращается»? — переспросила я, чувствуя, как обида жжет глаза. — То есть для тебя это было просто… ролью? Благотворительностью?

— Это было необходимостью, — он аккуратно, но настойчиво отстранил меня от себя, заставляя стоять самостоятельно. — Давай шагай. Егор скоро приедет. Не хочу, чтобы он видел, как мы тут выясняем отношения.

— Ты трус, Романов, — выплюнула я. — Просто трус.

Он промолчал. Просто поддержал меня под локоть и повел к двери, как хрустальную вазу, которая ему не принадлежит.

***

Вечером, когда Рома уехал (сбежал, как только появился брат), я наконец решилась.

— Дай зеркало, — попросила я Егора.

Он нахмурился.

— Зачем тебе? Ты бледная, синяки под глазами. Нечего там смотреть.

— Дай. Я хочу видеть шов.

Егор нехотя достал из моей сумки маленькое зеркальце.

Я расстегнула верхние пуговицы больничной пижамы.

Зрелище было не для слабонервных. По центру груди, от шеи вниз, шел длинный, багровый, отекший рубец. Он был стянут швами, похожими на черную сороконожку. Кожа вокруг была желто-синей от гематом.

Уродство.

Я смотрела на свое отражение и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Я больше не была той девушкой с обложки. Я была Франкенштейном.

— Это пройдет, — раздался голос Ромы.

Я вздрогнула. Он вернулся? Забыл что-то?

Он стоял в дверях, держа в руках пакет с апельсинами. Видимо, встретил кого-то в коридоре и задержался.

— Не пройдет, — тихо сказала я, застегивая рубашку дрожащими пальцами. — Это шрам. На всю жизнь.

Рома подошел к кровати, поставил пакет. Он посмотрел на то место, где под тканью прятался рубец, совершенно спокойно, как на техническую неполадку.

— Сейчас лазеры творят чудеса, — сказал он деловито. — Через полгода, как заживет, сделаешь шлифовку. Или пластику. Зашлифуют так, что даже под лупой не увидишь. Я узнавал, есть клиники в Израиле, есть у нас. Денег я дам.

Меня передернуло. Опять. Опять он хочет что-то «починить», «исправить», «оплатить». Сделать меня удобной, красивой, идеальной.

— Нет.

Рома и Егор уставились на меня.

— В смысле «нет»? — не понял Егор. — Кира, это же некрасиво. Тебе с этим жить. Платья открытые, купальники…

— Я сказала нет! — повысила голос, и в груди кольнуло. — Никаких больше операций. Никаких врачей, никаких ножей, никаких лазеров. Хватит с меня.

Я положила ладонь на грудь, чувствуя под пальцами неровную поверхность шва и, главное, ровный, сильный стук нового сердца.

— Это моя плата за жизнь, — сказала я, глядя на Рому. — Мой трофей. Я выжила. И я не собираюсь этого стесняться или прятать. Кому не нравится — пусть не смотрит.

Рома смотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. Потом едва заметно кивнул.

— Как скажешь. Твое тело — твое дело.

— Именно.

***

На следующий день я вернулась к учебе. Лежать и жалеть себя было скучно, а мысли о Роме и его холодности разъедали мозг. Поэтому я обложилась планшетом, книгами и конспектами.

В палату постучали.

— Можно к нашей звезде?

В дверях стояла Алиса. В своей неизменной черной водолазке, с огромным букетом каких-то нереальных, колючих цветов, похожих на чертополох.

— Алиса! — я искренне обрадовалась. Это был глоток свежего воздуха из той, другой жизни.

Она вошла, цокая каблуками, и окинула палату критическим взглядом. Егор, который сидел в углу с кроссвордом, удостоился лишь беглого, презрительного взгляда. Он ответил ей тем же — набычился, покраснел. Он ненавидел всё, что было связано с моим «позором».

— Ну, как ты, герой? — Алиса плюхнула букет на тумбочку. — Выглядишь… концептуально. Бледность тебе идет. Готично.

— Спасибо, — усмехнулась я. — Стараюсь соответствовать бренду.

— Я не просто так пришла, — Алиса присела на край кровати. — У меня для тебя новости. Бренд в восторге. Продажи взлетели. Они хотят продолжения.

Я грустно улыбнулась и покачала головой.

— Алиса, какое продолжение? Ты меня видела?

Я расстегнула верхнюю пуговицу, демонстрируя край повязки, под которой скрывался уродливый шов.

— Я теперь меченая. Какой моделинг? С таким декольте только в фильмах ужасов сниматься.

Егор в углу громко фыркнул.

— Вот именно! — вставил он свои пять копеек. — Хватит ей голову морочить. Ей лечиться надо, а не тряпками торговать. Тем более теперь… кому она нужна такая?

Я сжалась. Слова брата, хоть и ожидаемые, резали по живому.

Алиса медленно повернулась к Егору. Поправила очки.

— Мужчина, — произнесла она ледяным тоном. — Вы, кажется, перепутали век. Сейчас не домострой. И если вы ничего не смыслите в эстетике, лучше жуйте свой кроссворд молча.

Она снова повернулась ко мне, и её взгляд стал мягче, но в нем горел профессиональный азарт.

— Кира, послушай меня. Ты дура, если думаешь, что шрам — это конец. Это начало.

— В смысле?

— В смысле, что кукольных личиков — миллион. А личность — одна. Твой шрам — это история. Это драма. Это доказательство силы. Мы не будем его прятать. Мы его подчеркнем.

Я смотрела на неё, открыв рот.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Представь: съемка в белье, кружево, кожа… и этот шрам. Это будет бомба. Это будет манифест. «Красота вопреки». Ты станешь иконой для всех, кто пережил что-то подобное. Ты нам нужна, Кира. Именно такая. Живая, со шрамами, настоящая.

Я чувствовала, как внутри меня загорается искра. Она говорила то, что я чувствовала вчера перед зеркалом, но боялась сформулировать. Мой шрам — не уродство. Это моя сила.

— Вы больная, — прорычал Егор, вскакивая со стула. Его лицо налилось багровым цветом. — Вы хотите выставить её увечье напоказ?! Ради хайпа?!

— Ради искусства и правды, — парировала Алиса спокойно. — И ради денег, кстати. Очень хороших денег.

— Да пошли вы со своими деньгами! — заорал Егор. — Кира, ты же не будешь её слушать? Это извращение!

Я посмотрела на брата. На его перекошенное злобой и заботой лицо. Потом на Алису, которая ждала моего ответа. Потом на закрытую дверь, за которой, я знала, стоял Рома (он вышел покурить, но наверняка уже вернулся).

— Буду, Егор, — тихо, но твердо сказала я. — Я буду её слушать. Потому что она видит во мне человека, а не инвалида.

— Ты пожалеешь! — рявкнул он.

— Может быть. Но это будет моё решение.

Алиса довольно улыбнулась и подмигнула мне.

— Я знала, что у тебя есть яйца, детка. Выздоравливай. Мы ждем тебя.

Она встала и направилась к выходу, оставив Егора задыхаться от бешенства, а меня — с новым смыслом жизни и четким пониманием: я больше не буду прятаться. Ни от камер, ни от людей, ни от Ромы. Особенно от Ромы.

Как только Алиса вышла я повернулась к брату..

— Что ты сказал Роме? — спросила я, буравя его взглядом. Голос дрожал, но не от слабости, а от сдерживаемой ярости.

Егор даже не посмотрел на меня. Он пнул ножку стула, на котором только что сидела Алиса, словно пытаясь выместить на мебели свою злость.

— Ничего, — буркнул он, отворачиваясь к окну.

— Не ври мне, Егор! — прорычала я, привставая на локтях и игнорируя острую боль в грудине. — Он ведет себя странно. Он шарахается от меня, как от чумной. Он смотрит сквозь меня! Это твоих рук дело.

Брат медленно повернулся. На его губах играла злая, кривая усмешка, от которой мне стало не по себе.

— Странно? — переспросил он с издевкой. — Он ведет себя так, как должен был вести с самого начала. Пока ты, вертихвостка, не сбила его с пути своими юбками и капризами.

Меня затрясло. Это слово — «вертихвостка» — прозвучало как пощечина. Грязная, незаслуженная пощечина от самого родного человека.

— Что ты ему сказал? — чеканя каждое слово, повторила я, чувствуя, как кровь стучит в висках.

Егор пожал плечами, всем своим видом показывая, что считает тему закрытой. Он расправил плечи, нависая над кроватью своей привычной глыбой.

— Что вы не будете вместе. Всё. Я запрещаю, и я это не одобряю. Мы поговорили как мужчины и поняли друг друга. Обсуждать нечего.

Вот так просто. «Я запрещаю». Как будто мне пять лет, и я прошу конфету перед обедом. Как будто Рома — это его ручная собачка, которой дали команду «фу».

Я смотрела на него — на своего родного брата, который всегда был моей скалой, моей защитой, который учил меня давать сдачи — и не узнавала его. Передо мной стоял чужой, озлобленный человек, упивающийся своей мнимой властью и праведностью.

— С каких пор ты стал таким уродом, Егор?

Егор замер. Его брови поползли на лоб, а лицо вытянулось от искреннего шока. Он ожидал слез, истерики, криков, но не этого.

— Чего?

— Того, — я сглотнула горький ком в горле, глядя ему прямо в глаза. — Ты был лучшим братом на свете. Ты носил меня на руках. Ты был моим героем. А сейчас... Когда ты превратился в... это? В тюремщика? В человека, который готов сломать мне жизнь и растоптать мои чувства, лишь бы потешить свое эго?

— Я тебя защищаю! — рявкнул он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Мои слова задели его за живое.

— От чего? — горько усмехнулась я. — От счастья? От любви? Ты не защищаешь меня, Егор. Ты просто боишься потерять контроль. Тебе удобно, когда я больная, слабая и зависимая. А сейчас, когда я пытаюсь встать на ноги... ты бьешь меня по коленям.

Я откинулась на подушку, чувствуя, как силы покидают меня.

— Уходи.

— Кира...

— Уходи! — крикнула я, и кардиомонитор рядом пискнул, предупреждая о скачке пульса. — Я не хочу тебя видеть. Иди к своему "послушному" другу. И передай ему, что бы валил куда подальше, видеть вас больше не могу.

Я услышала тяжелый вздох, шарканье ног и звук закрывающейся двери.

Я осталась одна. Со своим шрамом, с предложением, которое может изменить мою жизнь, и с разбитым сердцем, которое, как оказалось, болит гораздо сильнее, чем разрезанная грудная клетка.