Глава 25

Я стоял, прислонившись спиной к холодной стене коридора, и чувствовал себя так, словно меня только что пропустили через мясорубку. Без наркоза.

Дверь в палату была тонкой. Картонной. Я слышал каждое слово. Каждый всхлип, каждый крик, каждое обвинение, брошенное Кирой в лицо брату. И, черт возьми, она была права. В каждом слове. Егор превратился в параноика, в тюремщика, который любит так сильно, что готов задушить объект своей любви.

Но последнее…

«Иди к своему “послушному” другу. И передай ему, чтобы валил куда подальше, видеть вас больше не могу».

Это предназначалось мне. Прямое попадание.

Дверь распахнулась. Из палаты вывалился Егор. Красный, взъерошенный, дышащий как загнанный бык. Он увидел меня, замер на секунду. В его глазах была какая-то дикая смесь злости, обиды и… торжества?

— Слышал? — бросил он мне, поправляя куртку. — Она нас обоих послала.

— Слышал, — глухо отозвался я. — Ты идиот, Егор. Ты зачем на неё давишь? Она только с того света вернулась.

— Я давлю?! — он ткнул пальцем в сторону двери. — Я её от ошибок спасаю! А ты… ты просто стоишь и смотришь.

Он сплюнул на пол, прямо на стерильный линолеум.

— Пошли отсюда. Ей остыть надо. Истеричка.

Он двинулся к лифтам, уверенный, что я пойду следом. А я остался стоять.

Моя рука потянулась к ручке двери. Мне хотелось войти. Прямо сейчас. Наплевать на её крики, на её «валите». Просто войти, сгрести её в охапку, прижать к себе и сказать, что Егор несет чушь. Что я не с ним. Что я — за неё. Что тот поцелуй у родителей был настоящим, и мои чувства — настоящие.

Я уже почти коснулся холодного металла ручки.

Но тут в голове, как ядовитая змея, всплыл голос Егора. Тот самый разговор, который состоялся три дня назад, когда Киру только перевели из реанимации.

***

Дождь моросил мелкой, противной взвесью. Мы стояли под козырьком. Егор курил уже третью сигарету подряд, нервно стряхивая пепел.

— Она поправляется, — сказал я, глядя на мокрый асфальт. — Врачи говорят, динамика бешеная. Организм молодой, жить хочет.

— Вот именно, — Егор выпустил струю дыма и повернулся ко мне. — Молодой организм. Жить хочет.

Он посмотрел на меня своим тяжелым, пронизывающим взглядом.

— Ром, нам надо поговорить. Серьезно. Без обид.

— О чем?

— О тебе и о ней.

Я напрягся.

— Егор, мы это уже обсуждали. Я её не обижу.

— Да знаю я, что не обидишь! — он раздраженно махнул рукой. — Ты благородный, ты правильный. Ты рубаху на груди порвешь, но слово сдержишь. Проблема не в этом. Проблема в ней.

Он подошел ближе, понизив голос до доверительного шепота.

— Посмотри правде в глаза, брат. Ей девятнадцать лет. Девятнадцать! Она последние три года жила как в монастыре. Книжки, таблетки, четыре стены. Она жизни не видела. А сейчас… сейчас у неё внутри новый мотор. У неё нет одышки. Нет страха, что сердце остановится, если она побежит.

— И что? — я не понимал, к чему он клонит.

— А то, Рома! — Егор горько усмехнулся. — Она сейчас с цепи сорвется. Ей захочется всего и сразу. Клубы, танцы до утра, алкоголь, путешествия, безумства. Ей захочется наверстать всё, что она упустила. Ей захочется ошибаться, Ром. Влюбляться в подонков, бросать их, плакать, смеяться, делать глупости. Это нормально. Это молодость.

Он положил тяжелую руку мне на плечо.

— А ты? Тебе тридцать. Ты сказал уже нагулялся, что тебе нужна стабильность, семья, борщ по выходным и тихие вечера. Ты для неё сейчас — как якорь. Надежный, тяжелый, но якорь.

— Я не якорь, — огрызнулся, сбрасывая его руку. — Я могу дать ей всё, что она захочет.

— Можешь? — Егор посмотрел на меня с жалостью. — Ты будешь бегать с ней по рейвам? Смотреть, как на неё пялятся малолетки? Ревновать к каждому столбу? Ты её задушишь своей заботой похлеще меня. А она… она сейчас будет пробовать жизнь на вкус. Разную жизнь. И разных мужчин.

Эти слова ударили под дых.

— Заткнись.

— Правда глаза колет? — Егор не отступал. — Послушай меня. То, что сейчас между вами… это не любовь, Ром. Это благодарность. С её стороны. Ты был рядом в самый страшный момент. Ты стал её спасательным кругом. Она вцепилась в тебя, потому что ей было страшно умирать. Это «синдром заложника», адреналиновая привязанность. Называй как хочешь. Но это пройдет.

Он выкинул окурок в лужу.

— Она выйдет из больницы, вдохнет свободы… и поймет, что ты для неё слишком сложный. Слишком взрослый. Слишком «друг брата». Она захочет легкости. И она уйдет.

Он заглянул мне в глаза.

— Отпусти её сейчас. Дай ей пожить. Если это твоё — она вернется, когда нагуляется. А если нет… значит, ты просто был хорошей сиделкой. Не будь эгоистом, Ром. Она молодая девка. Ей летать надо, а ты её сразу в золотую клетку серьезных отношений тащишь.

***

Я отдернул руку от дверной ручки, словно она была раскаленной.

Слова Егора звенели в ушах.

«Она вцепилась в тебя, потому что ей было страшно умирать».

«Ей захочется наверстать всё, что она упустила».

«Ты для неё — якорь».

Может, он прав?

Я вспомнил, как она говорила у родителей: «Я просто хотела поиграть в счастье». Поиграть. Потому что боялась смерти.

А теперь смерти нет. Теперь у неё впереди целая жизнь. Кастинги, съемки, поклонники, молодость. Я видел, как на неё смотрели фотографы. Как на неё смотрели парни в коридорах. Она — огонь. А я?

Я тридцатилетний боец с разбитым лицом и сложным характером.

Если я сейчас войду туда… Если я снова привяжу её к себе… Не стану ли я тем самым тюремщиком, которого она так ненавидит в Егоре?

Она только что кричала, что хочет свободы. Что хочет сама решать.

И она сказала: «Видеть вас больше не могу». Вас. Обоих.

Значит, я для неё сейчас в одной лодке с Егором. Часть той прошлой, больной жизни, от которой она хочет отмыться.

Боль резанула по сердцу тупым ножом.

Я — прошлое. Я — костыль, который нужен был, пока она училась ходить. А теперь она побежала. И костыль нужно отбросить, чтобы не мешал.

— Будь счастлив, Егор, ты умеешь убеждать, — прошептал я в пустоту коридора.

Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Бросил последний взгляд на белую дверь с номером 402. За ней была моя девочка. Моя любимая, шрамированная, дерзкая девочка, которая только что обрела крылья.

Я не буду их подрезать.

Развернулся и пошел прочь по длинному коридору, чувствуя, как с каждым шагом внутри разрастается черная дыра.

Я уходил, оставляя её одну, потому что поверил, что так для неё будет лучше.

Потому что Егор, сука, был чертовски убедителен.