Глава 27

Целовать запретный плод — это не сладко. Это жестко. Это как удар током в тысячу вольт, когда ты хватаешься за оголенный провод, зная, что тебя убьет, но не в силах разжать пальцы.

Три года я строил плотину. Три года я убеждал себя, что она — табу, что она ребенок, что она сестра, что она больна. Я выстроил идеальную логическую конструкцию, железобетонный бункер аргументов «почему нет».

И этот бункер разлетелся в щепки от одного касания ее губ.

В этом поцелуе не было нежности. В нем был голод. Дикий, первобытный голод мужчины, который слишком долго смотрел на воду, умирая от жажды. В нем была соль ее слез, вкус ее губной помады и привкус моего собственного безумия.

Я целовал ее так, словно хотел выпить ее душу. Словно хотел стереть все эти три года, всех других женщин, все эти чертовы запреты.

Она отвечала так же. Неистово. Неумело, но с такой страстью, что у меня темнело в глазах. Она вцепилась в мои плечи, ее ногти впились в кожу через футболку, она прижималась ко мне всем телом, и я чувствовал, как дрожит каждая ее мышца.

«Ненавижу, что люблю тебя».

Эти слова крутились в голове заезженной пластинкой, подливая масла в огонь.

Я оторвался от ее губ на секунду, только чтобы глотнуть воздуха.

— Ты сама этого хотела, — прорычал я ей в губы. — Теперь не ной.

Подхватил ее под бедра. Легко, как пушинку. Она тут же обхватила меня ногами, прижимаясь еще теснее.

Я понес ее в спальню. Коробки мешались под ногами, я пнул какой-то чемодан с дороги, не прерывая поцелуя. Мне было плевать на переезд, на Америку, на Егора. Существовала только она. Горячая, живая, моя.

Я ввалился в спальню, не включая свет. Уличные фонари чертили на полу желтые полосы.

Она упала на покрывало, раскинув волосы темным веером. Платье задралось, открывая бедра. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах больше не было страха. Только ожидание. И то самое, женское, древнее согласие.

Я навис над ней, опираясь руками по обе стороны от ее головы.

— Ты уверена? — спросил я хрипло, давая ей последний шанс сбежать. — Назад дороги не будет, Кира. Я не остановлюсь.

— Только попробуй остановиться, Романов, — выдохнула она и потянула меня за воротник футболки вниз. — Я тебя прокляну.

Больше вопросов не было.

Я стянул с себя футболку, швырнул ее куда-то в темноту. Потом взялся за бретельки ее платья. Медленно потянул их вниз.

Ткань скользнула по ее коже, обнажая плечи, грудь… и тот самый шрам.

Я замер на секунду.

Кира не закрылась. Не попыталась натянуть одеяло. Она лежала, глядя мне в глаза, гордо расправив плечи.

Я склонился и коснулся губами верхней точки этого рубца.

Она судорожно вздохнула.

— Ты совершенство, — прошептал я, спускаясь поцелуями ниже, вдоль багровой линии, которая подарила ей жизнь. — Ты понимаешь это? Ты идеальна. Вся. Каждый миллиметр.

Я целовал этот шрам, как святыню. Я целовал ее грудь, чувствуя, как твердеют соски под моим языком. Я стянул с нее это чертово платье, оставив ее абсолютно нагой в свете фонарей.

— Ром… — она выгнулась, запуская пальцы мне в волосы. — Боже…

Я смотрел на нее и не мог насмотреться. Длинные ноги, узкая талия, высокая грудь. Она была произведением искусства, созданным специально для того, чтобы свести меня с ума.

Я раздвинул ее колени.

— Тише, девочка, — прошептал я, опускаясь между ее ног. — Дай мне… Дай мне попробовать тебя.

Она ахнула, когда мои руки легли на внутреннюю сторону ее бедер, разводя их шире.

— Ром, ты что… ты туда?

— Тсс…

Я не дал ей договорить. Я прижался лицом к самому сокровенному, вдыхая ее запах — сладкий, пьянящий. Запах желания.

Мой язык коснулся ее.

Кира вскрикнула, ее бедра дернулись вверх, навстречу мне.

Это было… вкусно.

Это было слаще любого наркотика. Я вылизывал ее, наслаждаясь каждым звуком, который срывался с ее губ. Она была узкой, влажной, отзывчивой. Моя девочка. Моя запретная, сладкая девочка.

Я работал языком ритмично, настойчиво, находя ту самую жемчужину, которая заставляла ее сходить с ума. Я чувствовал, как ее пальцы сжимают мои волосы, как она мечется по подушке.

У меня самого в паху пульсировало так, что казалось, вены лопнут. Мне стоило титанических усилий не взобраться на нее прямо сейчас, не войти в нее с размаху, чтобы заглушить этот зов плоти. Я чувствовал себя пятнадцатилетним пацаном, который дорвался до мечты.

«Держись, Роман, — приказывал себе. — Не смей кончать раньше времени. Дай ей всё. Пусть она запомнит».

Я чувствовал, как она приближается к краю. Ее дыхание стало рваным, тело напряглось, как струна. Я ускорил темп, дразня, лаская, всасывая.

— Рома! — вскрикнула она, выгибаясь дугой.

Она задрожала, ее мышцы сжались, и она рассыпалась в моих руках, накрытая волной первого в ее жизни оргазма.

Я приподнялся, глядя на нее. Раскрасневшаяся, с шальным взглядом, губы припухли.

— Ну как? — спросил я хрипло, убирая влажную прядь с ее лба.

— Охренеть… — прошептала она, и я усмехнулся.

Пора.

Я встал с кровати. Мои руки дрожали, когда я расстегивал ремень. Бляха звякнула. Молния джинсов разошлась с резким звуком.

Я стянул штаны вместе с бельем, освобождая свою эрекцию, которая уже болела от напряжения.

Кира приподнялась на локтях. Ее взгляд скользнул вниз, к моему паху. Ее глаза расширились, став похожими на два блюдца.

— Ого… — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала та самая смесь детской непосредственности и испуга. — Ром… а это вообще в меня поместится?

Я не сдержал смешка. Даже в такой момент она оставалась собой.

— Не льсти мне, мелкая, — хмыкнул я, подходя к кровати. — Поместится.

Она смотрела на меня завороженно. Облизнула губы — медленно, неосознанно. И от этого движения у меня чуть крышу не сорвало окончательно.

Кира села на край кровати, спустив ноги. Она была полностью обнажена, и свет падал на ее шрам, делая его серебристым.

Она протянула руку и нерешительно коснулась меня. Ее пальцы были прохладными и нежными.

— Можно? — спросила она тихо, глядя мне в глаза.

— Кира, я сейчас… — начал было я, собираясь сказать, что лучше не надо, иначе я взорвусь за секунду.

Но договорить не успел.

Кира вдруг подалась вперед и в следующую секунду я забыл, как дышать. Забыл свое имя, забыл, где нахожусь.

Она взяла в рот.

Теплая, влажная, тесная бархатная ловушка сомкнулась вокруг моей головки.

Я зашипел, вцепившись пальцами в свои волосы, чтобы не схватить ее за голову и не задать ритм, который она не выдержит. Это было… это было за гранью.

Она действовала интуитивно, жадно, втягивая щеки.

— Кира… — прохрипел, чувствуя, как перед глазами взрываются сверхновые.

Она вдруг оторвалась. Буквально на секунду. Подняла на меня свои огромные, блестящие глаза, полные азарта первооткрывателя.

— Так? — спросила она невинно.

Я открыл рот, чтобы крикнуть «Стой!», чтобы предупредить, что я на грани, что я не выдержу этого темпа после трех лет одержимости ею.

Но я не успел издать ни звука.

Она снова скользнула губами, принимая меня глубже.

И мир рухнул.

Моя выдержка, моя хваленая самодисциплина, мой опыт — всё это разлетелось в пыль. Меня накрыло лавиной. Я зарычал, дернулся и излился ей в рот мощными, болезненно-сладкими толчками, не в силах сдержать этот взрыв.

Я кончал так, словно умирал. Громко, с позором, за какие-то гребаные секунды.

Когда волна схлынула, я рухнул спиной на кровать, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас пробьет грудную клетку.

Господи, какой позор. Скорострел гребанный.

Закрыл глаза рукой, чувствуя, как горят щеки. Я хотел показать ей класс, хотел быть нежным и долгим, а в итоге…

Я почувствовал движение. Убрал руку от лица.

Кира сидела рядом. Она проглотила всё. До последней капли. И сейчас она облизывалась, медленно и тщательно, как довольная кошка, объевшаяся сметаны. В ее глазах не было ни отвращения, ни разочарования.

Там горел дикий, хулиганский восторг.

— Пиздец я крутая, — выдала она с восхищением, глядя на меня сияющим взглядом.

Я простонал, глядя в потолок.

— А вот я — нет, — глухо отозвался я. — Я облажался, Кир. Прости. Это… это было слишком быстро.

— Быстро? — она хихикнула, подползая ко мне и ложась на грудь. — По-моему, это было мощно. Ты так рычал… Мое самолюбие сейчас где-то в стратосфере.

Я посмотрел на нее. На ее довольную мордашку.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила?

Она хлопнула ресницами, изображая полное непонимание, но уголки ее губ дрожали от смеха.

— Миньет вроде? Или я что-то перепутала в терминологии?

Я рассмеялся. Нервно, хрипло, но с облегчением. Она была невозможной. Невыносимой. И абсолютно моей.

Я обнял ее, прижимая к себе.

— Ничего ты не перепутала, мелкая. Просто… ты слишком способная ученица. С тобой опасно иметь дело.

— Привыкай, — она потерлась щекой о мою грудь. — У нас еще вся ночь впереди. И у тебя есть шанс отыграться. Ты же обещал, что всё поместится?

Я усмехнулся, чувствуя, как силы — и желание — начинают возвращаться.

— Обещал. И я держу слово. Дай мне пять минут, звезда.