Глава 4.

(Настоящее время. Три года спустя)

Кира.

— Кира, ты меня вообще слышишь? — голос Аркадия Борисовича, моего кардиолога, прозвучал как сквозь вату.

Он сидел за своим огромным столом, заваленным кардиограммами, и смотрел на меня поверх очков так, словно собирался объявить о конце света.

Я сидела на кушетке, болтая ногами в новых босоножках на шпильке. В свои девятнадцать я выглядела как модель с обложки глянца: идеальная укладка, легкий макияж, уверенный взгляд. Никто бы не подумал, что внутри этой красивой обертки тикает механизм, готовый взорваться в любую секунду.

— Слышу, Аркадий Борисович, — я улыбнулась ему самой лучезарной улыбкой. — Вы говорите, что мое сердце похоже на старый «Запорожец», который пытается ехать со скоростью «Феррари». И что мотор скоро закипит.

Врач тяжело вздохнул и снял очки.

— Я говорю, что консервативное лечение больше не работает. Фракция выброса падает. Клапан не держит. Мы тянули время три года, Кира, но резинка вот-вот лопнет.

Он сделал паузу, словно давая мне осознать тяжесть момента.

— Нужна операция. Протезирование клапана. И тянуть нельзя. Месяц, максимум два. Иначе…

— Иначе я просто выключусь, как перегоревшая лампочка? — закончила я за него.

— Иначе мы можем не успеть довезти тебя до реанимации.

В кабинете повисла тишина. Гулкая, пахнущая спиртом и страхом.

Но мне не было страшно.

Вместо ужаса я почувствовала… облегчение. Дикое, пьянящее облегчение.

Наконец-то.

Три года я жила как в аквариуме. «Кирочке нельзя бегать», «Кирочке нельзя волноваться», «Кирочке нельзя влюбляться». Я была красивой мебелью, которую переставляли с места на место, сдувая пылинки. Я устала быть хрустальной вазой. Я хотела быть живой.

— Отлично! — я спрыгнула с кушетки, поправляя юбку. — Когда режем? Завтра? Я готова хоть сейчас.

Аркадий Борисович поперхнулся воздухом.

— Кира, это открытая операция на сердце. Риски…

— Риски есть даже когда я перехожу дорогу, — перебила я его. — Доктор, вы не понимаете. Я ждала этого три года. Я хочу починить этот чертов мотор и начать жить. По-настоящему.

Я подошла к окну. За стеклом шумела Москва. Люди бежали по своим делам, влюблялись, ссорились, целовались под дождем. А я смотрела на них через стекло своего диагноза.

— Знаете, что я сделаю первым делом, когда выйду из больницы? — спросила я, не оборачиваясь.

— Начнешь пить витамины и соблюдать режим? — предположил он с надеждой.

Я рассмеялась.

— Нет. Я прыгну с тарзанки. С самой высокой, которую найду. В Сочи. Или в Скайпарке. Чтобы ветер свистел в ушах, а сердце ухало в пятки от восторга, а не от аритмии.

Врач закатил глаза.

— Потом я напьюсь. Шампанского. До поросячьего визга. И буду танцевать на столе до утра, пока ноги не отвалятся.

— Кира…

— А потом… — я повернулась к нему, и в моих глазах, наверное, горел тот самый огонь, которого он так боялся. — А потом я поцелуюсь. По-настоящему. Не в щечку, не «чмок-чмок», а так, чтобы земля из-под ног ушла. С языком, со страстью, до потери пульса. И займусь сексом. Жестким, долгим, изматывающим сексом, после которого не можешь встать с кровати.

Аркадий Борисович покраснел до корней своих седых волос.

— Кира! Ты в своем уме? Тебе нужно думать о реабилитации!

— Я думаю о жизни, доктор! — я схватила сумку. — Я хочу быть нормальной. Я хочу чувствовать. Я хочу гореть, а не тлеть. Если для этого нужно, чтобы меня разрезали и вставили железку вместо клапана — режьте. Я подпишу все бумаги.

Я вылетела из кабинета, чувствуя, как адреналин (тот самый, запрещенный) бурлит в крови.

В машине я достала телефон.

Уведомление из Инстаграма*. «Roman_The_Hammer опубликовал новую историю».

Рома.

Мой палец привычно скользнул по экрану.

Майами. Солнце, океан. Рома стоит на фоне пальм, огромный, загорелый, пышущий здоровьем. Он держит на руках какую-то блондинку в бикини, она смеется, запрокинув голову.

«Жизнь — кайф. Лови момент», — гласила подпись.

Я смотрела на это фото. На его мощные руки, которые могли поднять меня одной левой. На его улыбку — ту самую, которой он когда-то улыбался мне на нашей кухне, поедая пиццу.

В груди кольнуло. Но не от боли, а от злости. Хорошей, спортивной злости.

— Лови момент, говоришь? — прошептала я экрану. — Легко тебе говорить, дядя Рома. У тебя мотор как у танка. А я тут со своим «Запорожцем»…

Я заблокировала телефон и бросила его на соседнее сиденье.

Три года назад он уезжал на год. Обещал вернуться героем. Героем он стал, только возвращаться не спешил. Америка, контракты, слава. Мы стали чужими. Я для него — просто «мелкая», сестра друга, которой нужно ставить лайки в сторис.

Ну и пусть.

Я завела мотор. Мотор моей «Ауди» заурчал ровно и мощно.

— Ничего, Рома, — сказала я своему отражению в зеркале заднего вида. — Я тоже буду ловить момент. Вот починят меня, поставят новый клапан, и я тебе еще фору дам.

Я выехала на проспект, чувствуя, как внутри разгорается решимость. Операция. Это мой шанс. Мой билет в нормальную жизнь.

И я использую его на полную катушку. Тарзанка, поцелуи, секс. В таком порядке. И плевать на все запреты. Я буду жить.

Я нажала на газ, и машина рванула вперед, вливаясь в поток. Я ехала к Егору, чтобы сказать ему: «Брат, готовь деньги и нервы. Мы едем за моим новым сердцем».

***

Я нашла Егора там, где и ожидала — в его зале.

За эти три года он расширился. Теперь это был не просто подвал с потными матами, а модный бойцовский клуб с неоновыми вывесками, фитнес-баром и кучей гламурных фитоняшек, которые приходили сюда не столько тренироваться, сколько делать селфи в зеркалах.

Егор стоял у ринга, опираясь локтями на канаты, и орал на двух новичков, которые вяло изображали спарринг.

— Руки выше! Ты что, мух отгоняешь? Бей! Корпус включай!

Он был в своей стихии. Властный, сильный, уверенный. Гора мышц и тестостерона. Мой защитник.

Я остановилась у входа, наблюдая за ним. Сейчас мне предстояло эту гору немного пошатнуть.

Егор заметил меня боковым зрением. Его лицо, только что искаженное гримасой недовольства, мгновенно изменилось. Он выпрямился, махнул рукой парням («Перерыв!») и быстрым шагом направился ко мне.

— Кира? — он нахмурился, сканируя меня взглядом, как рентген. — Ты чего здесь? Что-то случилось? Ты бледная. Тебе плохо?

Он уже протягивал руки, готовый подхватить меня, если я вдруг решу упасть в обморок.

— Привет, — улыбнулась, уворачиваясь от его опеки. — Я в порядке. Даже лучше, чем обычно.

— В порядке она, — буркнул он, но напряжение в его плечах не спало. — Ты была у врача? Что сказал Аркадий? Опять таблетки менять? Или в санаторий отправил?

Я глубоко вдохнула. Запахи зала — резина, железо, мужской пот — ударили в нос.

— Пойдем в кабинет, Егор. Разговор есть.

Это прозвучало слишком серьезно. Егор напрягся еще сильнее.

Мы зашли в его стеклянный «аквариум» — кабинет с видом на зал. Он закрыл дверь, отсекая шум ударов и музыки.

— Ну? — он не сел. Он навис надо мной, скрестив руки на груди. — Не томи, Кира. Говори как есть.

Я села на кожаный диванчик, закинула ногу на ногу и посмотрела ему прямо в глаза.

— Меня будут оперировать, Егор. Через месяц.

Секунда. Две. Три.

Я видела, как смысл моих слов доходит до него, пробиваясь через броню отрицания.

— Что? Какая операция?

— Протезирование клапана. Мой уже не справляется. Аркадий Борисович сказал, тянуть больше нельзя. Либо операция сейчас, пока я молодая и сильная, либо потом будет поздно.

Егор побледнел. Я никогда не видела, чтобы смуглый, здоровый мужик так быстро терял краски. Он рухнул в свое кресло, словно у него подрезали сухожилия.

— Нет, — выдохнул он, тряся головой. — Нет, Кира. Это ошибка. Как так? Ты же чувствуешь себя нормально! Мы же пили таблетки! Мы соблюдали режим! Я же с тебя пылинки сдувал!

— Егор, — я встала и подошла к нему, положив руку на его каменное плечо. — Успокойся. Ничего страшного не случилось. Это плановая операция. Просто пришло время. Мотор износился, надо менять деталь. Это как с твоей машиной. Поменяем клапан, и я буду бегать, как новенькая.

— Это не машина! — он вскочил, начав мерить шагами кабинет. — Это сердце! Открытая операция! Ты понимаешь, что это значит? Риски! Наркоз! А если что-то пойдет не так? А если…

Он задохнулся от ужаса, не в силах произнести самое страшное.

Я смотрела на него с нежностью и грустью. Мой большой, сильный брат. Он мог вырубить противника одним ударом, но был совершенно беспомощен перед моим диагнозом.

— Егор, сядь, — скомандовала я голосом, не терпящим возражений. — И дыши. Вдох-выдох.

Он послушно сел, глядя на меня потерянным взглядом.

— Я не боюсь, — сказала я уверенно. — И ты не бойся. Я хочу эту операцию. Я устала быть инвалидом, Егор. Я хочу жить. Нормально жить. Ходить в клубы, ездить в горы, влюбляться. Я хочу, чтобы ты перестал трястись надо мной, как наседка.

— Я не наседка, — буркнул он, вытирая лицо ладонью. — Я брат.

— Вот и будь братом. Поддержи меня. А не наводи панику. У меня лучшие врачи, лучшая клиника. Всё будет хорошо.

Он помолчал, глядя в пол. Потом тяжело вздохнул, смиряясь с неизбежным.

— Ладно. Ладно. Если надо, значит надо. Я найду деньги. Я найду всё, что нужно. Я буду ночевать под дверью реанимации.

— Вот это другой разговор, — я улыбнулась. — Только ночевать не надо, пугать медсестер будешь.

— Кстати, — Егор вдруг поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Ромыч прилетает.

Я замерла. Сердце предательски екнуло, но я тут же взяла себя в руки.

— Рома? Зачем? Я думала он там остается.

— У него перерыв между боями. Визу продлевает. И вообще, соскучился, говорит. Звонил пару дней назад, сказал, что прилетает. Завтра утром.

— И ты говоришь мне об этом только сейчас? — я выгнула бровь, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сделало сальто.

— Ну, вылетело из головы. А что?

— А то, — я деловито посмотрела на часы. — Он же с самолета будет. Голодный, злой и на джетлаге. Не пиццу же нам заказывать, как студентам в общаге. Три года не виделись. Надо встретить человека нормально. По-домашнему.

Я начала загибать пальцы, мгновенно составляя план:

— Значит так. Я приготовлю ужин. Сделаем стейки — ты любишь, он любит. Салаты настрогаю, картошку по-деревенски запеку. И шарлотку. Он, помнится, любил сладкое, хоть и строил из себя сурового бойца.

Егор посмотрел на меня с сомнением.

— Кира, ты уверена? Тебе отдыхать надо, а не у плиты скакать. Аркадий сказал — никакого перенапряжения. Я могу доставку из ресторана заказать.

— Фу, Егор! — я фыркнула. — Ресторанная еда — это бездушно. А мы семья или где? Я хочу сама. Мне нужно руки занять, иначе я с ума сойду от мыслей об этой клинике. Так что не спорь. С тебя — купить хорошее мясо и вино. С меня — всё остальное.

Брат смотрел на меня пару секунд, а потом его губы растянулись в улыбке.

— Ты у меня золотая, мелкая. Хоть и язва.

— Я знаю, — я взяла сумочку. — Список продуктов скину в вотсап. И уберись в квартире, а то у тебя там носки, наверное, уже свою цивилизацию создали.

Весь оставшийся день я провела в какой-то лихорадочной суете, которая была мне сейчас необходима как воздух. Супермаркет, выбор лучших помидоров, поиск идеальных яблок для пирога.

Я стояла у плиты, взбивая яйца с сахаром, и убеждала себя, что делаю это исключительно ради Егора. Ну и ради гостеприимства.

Просто хотела, чтобы всё было идеально. Чтобы он увидел не «бедную больную девочку», а красивую, взрослую девушку, которая умеет готовить, водит машину и вообще — в полном порядке.

— Никакой драмы, Кира, — сказала я своему отражению в темном окне кухни. — Ты просто рада видеть старого друга. Ты накормишь его ужином, посмеешься над его американским акцентом и пойдешь спать.

Но когда я ложилась в постель, сердце предательски колотилось. И я знала, что это не аритмия.