Глава 7

Я вылетел из подъезда, перепрыгивая через две ступеньки, готовый увидеть что угодно: истерику, убегающий силуэт, слышать рыдания или крики. Я уже прокручивал в голове, как буду ловить её, успокаивать, возможно, даже удерживать силой, чтобы она не натворила глупостей.

Но реальность сбила меня с толку сильнее, чем удар под дых.

Она никуда не убежала.

Кира сидела на скамейке у самого подъезда.

Она не плакала. Не тряслась в рыданиях. Не рвала на себе волосы.

Она просто сидела. Спина идеально прямая, нога на ногу, руки сложены на коленях, словно она была на светском рауте, а не у обшарпанной двери сталинки посреди ночи. Её взгляд был устремлен куда-то в темноту двора, на пустую детскую площадку.

На улице было прохладно, октябрьский ветер пробирал до костей, а она была в одном тонком платье. Но она, казалось, даже не чувствовала холода.

Я замер на секунду, выдохнул, пытаясь унять бешеный ритм сердца, и медленно подошел к ней. Она не шелохнулась, даже когда моя тень накрыла её.

— Кира, — тихо позвал я.

Ноль реакции. Как будто меня здесь не было. Как будто она вообще выключила звук у этого мира.

Я молча снял свою куртку и накинул ей на плечи. Она не вздрогнула, не попыталась сбросить её. Просто приняла это тепло как данность, как статуя принимает снег.

Сел рядом. Близко, но не касаясь.

— Он идиот, — сказал я, глядя туда же, куда и она — на ржавые качели. — Пьяный, уставший идиот. Завтра он протрезвеет и будет валяться у тебя в ногах, вымаливая прощение.

Кира медленно моргнула. Повернула голову ко мне. В свете уличного фонаря её лицо казалось фарфоровым, неживым.

— За что прощение? За правду?

— Это не правда, Кир. Это бред пьяного мужика, у которого сдали нервы.

— Нет, Рома. Пьяные не врут. Пьяные говорят то, что трезвые боятся даже подумать.

Она аккуратно поправила куртку на плечах, словно это была дорогая шаль.

— Я ведь знала, — продолжила она, и от её спокойствия мне сталомулировать. А он сегодня всё расставил по местам. Дебет с кредитом свел.

— Кир, прекрати.

— Математика, Рома. Простая, жестокая математика, — она усмехнулась, но губы даже не дрогнули. — Моя жизнь стоит его счастья. Один клапан равен одной свадьбе, одной семье, одной нормальной жизни. И он выбрал меня. Не потому что хочет, а потому что должен. Потому что он «хороший брат». А я — паразит. Я — та самая причина, по которой он несчастен.

— Он не несчастен из-за тебя. Он любит тебя больше жизни.

— Именно, — она кивнула. — Больше своей жизни. В этом и проблема. Я жру его ресурс. Я как черная дыра, в которую улетают его деньги, его нервы, его будущее с Соней. И пока я жива — он не будет жить.

Она посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было боли. Там была страшная, ледяная решимость.

— Знаешь, что самое смешное? Я ведь хотела этой операции, чтобы стать свободной. Чтобы перестать быть обузой. А теперь выходит… что даже моя попытка стать нормальной — это очередной гвоздь в крышку его гроба.

Меня передернуло.

— Так, всё, — жестко сказал я. — Хватит себя закапывать. Ты слышишь только то, что хочешь слышать. Егор сорвался. У него страх за тебя трансформировался в агрессию. Это защитная реакция психики. Хреновая, да. Но он не считает тебя паразитом.

— Считает, — отрезала она. — Глубоко внутри — считает. И я его не виню. Я бы на его месте тоже себя ненавидела.

Она вдруг встала. Резко, порывисто. Куртка соскользнула с одного плеча, но она не обратила внимания.

— Я не вернусь туда, — сказала она, глядя на темные окна их квартиры. — Не сегодня. Я не смогу смотреть на него. И слушать его извинения не смогу. Меня стошнит.

— И куда ты пойдешь? — я тоже поднялся, преграждая ей путь к дороге. — В отель? Без документов и денег?

Она похлопала по карману платья.

— Телефон со мной. Apple Pay работает. Вызову такси и уеду… куда-нибудь.

— «Куда-нибудь» — это не план, Кира. Ночью, одна, в таком состоянии…

— В каком «таком»? — она выгнула бровь, и на секунду я снова увидел ту самую надменную стерву. — Я абсолютно трезва. Я спокойна. Я просто не хочу быть там, где мне выставили счет за право дышать.

Она попыталась обойти меня, но я поймал её за локоть. Осторожно, но крепко.

— Отпусти, Ром. Ты не мой тюремщик. Одного мне уже достаточно.

— Я не отпущу тебя одну. Ты сейчас дров наломаешь.

— И что ты предлагаешь? Затащишь меня обратно силой? Привяжешь к батарее?

Я посмотрел на неё. На её дрожащие от холода (или от нервного напряжения?) губы. На тонкую шею. На пульсирующую жилку.

Я не мог вернуть её Егору сейчас. Это только усугубит ситуацию. Ей нужно выдохнуть. Ей нужно пространство. И безопасность.

— Поехали ко мне, — сказал я.

Кира замерла. Её глаза сузились.

— К тебе? — переспросила она с сарказмом. — Зачем? Чтобы ты читал мне лекции про семейные ценности и братскую любовь? Или чтобы караулил, как цепной пес?

— Чтобы ты выспалась, — я смотрел на неё серьезно. — У меня пустая квартира. Я лягу на диване. Никто не будет тебе компостировать мозг. Утром решишь, что делать.

Она молчала, взвешивая предложение. Я видел, как в её голове крутятся шестеренки. Вариантов у неё было немного.

— А если я не хочу спать? — вдруг тихо спросила она.

— Тогда будем сидеть на кухне и молчать. Или смотреть тупые боевики. Или я научу тебя играть в покер на спички. Мне плевать, Кира. Главное — ты не будешь одна бродить по городу.

Она зябко повела плечами, поправляя мою куртку.

— Такси? — спросил она.

— Каршеринг.

— Ты же выпил?

— Уверена? – я посмотрел на нее и она прищурилась, а потом резко наклонилась ко мне и приюхалась.

— Бери, — кивнула она, отворачиваясь. — Только увези меня отсюда. Быстро. Пока он не решил выйти на балкон.

Я кивнул и достал телефон, открывая приложение.

— Пять минут. Машина за углом.

Пока мы шли к машине, она молчала. Я видел, как она держит лицо — гордо, холодно, отстраненно. Но я чувствовал, как её трясет. Не от холода. От того, что внутри у неё рухнул целый мир. Мир, где брат был безусловным героем и защитником. Теперь этот фундамент треснул, и она стояла на руинах, пытаясь сохранить равновесие.

Мы сели в машину. Я завел двигатель, включил печку на полную.

Кира сразу откинула кресло назад и закрыла глаза.

— Рома, — позвала она, не открывая глаз.

— М?

— Только не вези меня сразу в квартиру.

— А куда?

Она открыла глаза и повернула голову ко мне. В полумраке салона её зрачки казались огромными, поглотившими всю радужку.

— Просто покатай меня. Пожалуйста. Мне нужно движение. Мне нужно чувствовать, что я не заперта.

Я посмотрел на неё. На это уязвимое, красивое, сломанное существо.

— Хорошо. Покатаемся.

Я вырулил со двора и нажал на газ. Ночная Москва встретила нас огнями и свободными проспектами. Я вел машину плавно, но быстро, чувствуя, как Кира рядом постепенно расслабляется, отпуская ту пружину, что была внутри неё.

Она не плакала. Она смотрела на мелькающие фонари с таким выражением лица, с каким люди смотрят на пожар. Отрешенно и завороженно.

И я понял, что Егор был прав в одном: с ней нужно быть аккуратнее. Потому что сейчас она была готова сжечь всё дотла, лишь бы не чувствовать этой пустоты. И я был единственным, кто стоял между ней и этой пропастью.