Глава 8

Кира

Говорят, что жизнь — это не черновик, переписать на чистовик не получится. Банальная фраза, достойная статуса в «ВКонтакте» году этак в 2010-м. Но почему-то именно утром, когда солнце нагло бьет в глаза сквозь чужие шторы, эта мысль кажется единственно верной. Люди живут так, будто у них в запасе вечность. Они откладывают мечты, носят неудобное белье «на особый случай» и терпят то, что терпеть нельзя. А у меня нет вечности. У меня есть только «сейчас». И если мое «сейчас» — это проснуться в квартире лучшего друга брата, сбежав из дома, значит, так тому и быть. Никакой драмы. Только сухой расчет и жажда кислорода.

Я потянулась, чувствуя, как хрустнули позвонки. Тело было легким, отдохнувшим. Спать голышом — это особый вид свободы, недоступный в квартире с гиперопекающим братом. Здесь, в прохладной спальне Ромы, я чувствовала себя не пациенткой кардиологии, а… просто девушкой.

Я села на кровати, спустив ноги на пол. Мое платье валялось где-то в углу, но надевать его не хотелось. Оно пахло вчерашней ссорой и обидой. Мне нужна была броня. Новая кожа.

На стуле висела черная футболка Ромы. Огромная, как парашют. Я подцепила ее пальцем, вдохнула запах — дорогой парфюм, немного табака и что-то неуловимо мужское, мускусное. Надев ее, я утонула. Ткань доходила мне почти до середины бедра, рукава свисали ниже локтей. Идеально. В этом я выглядела не как жертва обстоятельств, а как захватчица на вражеской территории.

Я вышла из спальни. Квартира у Ромы была типично холостяцкой: минимум мебели, максимум пространства, и кухня, объединенная с гостиной барной стойкой.

На огромном сером диване в гостиной спал хозяин квартиры. Одеяло сбилось, одна нога свисала, рука закинута за голову. Он спал крепко, безмятежно, как спят люди, у которых совесть чиста, а сердце работает как швейцарские часы.

Я бесшумно, как кошка, прокралась на кухню.

Щелкнула кнопка чайника. Мне — зеленый чай с жасмином. Кофеин — враг моего мотора. А вот Роме… Я посмотрела на спящего гиганта. Ему нужно топливо. Я запустила кофемашину, и кухня наполнилась густым, горьким ароматом арабики.

Пока машина жужжала, я прислонилась бедром к столешнице и посмотрела на него. Будить его нежно, с поцелуем в щечку или шепотом «доброе утро»? Скучно. Не в моем стиле. Слишком слащаво для того, кто вчера спас меня от ночной истерики, но все еще остается другом моего брата-предателя.

Я взяла с кресла маленькую декоративную подушку. Расшитую какими-то геометрическими узорами, жесткую и увесистую. Взвесила ее в руке. Отличный снаряд.

Прицелилась.

— Подъем, страна! Воздушная тревога! — рявкнула я и швырнула подушку точно ему в лицо.

Попадание десять из десяти.

Рома подскочил так, будто я облила его кипятком. Подушка отлетела в сторону, он сел, дико озираясь, волосы взъерошены, глаза шальные.

— Какого черта?! — выдохнул он, фокусируя взгляд на мне. — Кира?! Ты больная?

— Я бодрая, — отсалютовала ему кружкой с чаем. — А ты спишь, как сурок. Время — деньги, Рома. Вставай, кофе стынет.

Он моргнул, прогоняя сон, и его взгляд скользнул по мне. Сначала на лицо, потом ниже. На его футболку, которая скрывала всё стратегически важное, но оставляла открытыми мои ноги. Длинные, голые ноги.

Я заметила, как его кадык дернулся. Взгляд задержался на бедрах чуть дольше, чем положено «просто другу».

Ой, да брось. Мы оба взрослые люди.

Рома вдруг спохватился, дернул на себя одеяло, прикрывая... ммм... утро добрым все таки бывает.

— Ты… кхм… — он прочистил горло, отводя глаза в сторону окна. — Ты хоть бы штаны надела. Я же все-таки мужчина.

Я усмехнулась, делая глоток чая.

— А я проветриваю. Врачи рекомендуют воздушные ванны. Полезно для кровообращения. Или тебя смущают женские ноги, Рома? В Америке они выглядят как-то иначе?

— В Америке они обычно упакованы в джинсы.— буркнул он, но я видела, что он все равно косится. — Отвернись, я встану.

— Ой, да что я там не видела? — фыркнула я, но все же деликатно повернулась к кофемашине, наливая ему эспрессо. — Трусы в сердечко?

Я услышала шуршание одежды, скрип дивана. Через минуту он подошел к барной стойке, уже в спортивных штанах, но с голым торсом. Ну конечно. Демонстрация силы в ответ на мою демонстрацию ног. Один-один.

Он взял чашку, вдохнул аромат и сделал глоток, морщась от удовольствия.

— Ладно, — сказал он, опираясь локтями о стойку напротив меня. — Допустим, побудка удалась. Какие планы на сегодня, катастрофа?

— У меня? Грандиозные. А у тебя?

— У меня отпуск. Планов никаких. Думал отоспаться, но с тобой это, видимо, не вариант. Может, в зал съезжу.

Отлично. Свободен.

В голове щелкнул переключатель. Вчерашняя обида на Егора трансформировалась в холодную решимость. Он сказал, что я — черная дыра для его бюджета? Что я мешаю его счастью? Хорошо. Я больше не возьму у него ни копейки.

Я знаю, что я красивая. Я вижу это в зеркале, я вижу это во взглядах мужчин — в том числе и в твоем, Рома, как бы ты это ни скрывал. Красота — это валюта. Внешность можно монетизировать. Моделинг, съемки для каталогов, реклама — это быстрые деньги. Мне не нужно образование, чтобы стоять перед камерой и улыбаться. Но говорить об этом Роме нельзя. Он сдаст меня Егору, а тот запрет меня в башне, как Рапунцель, «ради моего же блага».

— Ром, — я сделала шаг к нему, глядя снизу вверх своими самыми честными глазами. — Займи мне денег.

Он поперхнулся кофе.

— Чего? — он вытер губы тыльной стороной ладони. — Тебе зачем? У тебя карта Егора есть.

— Я не буду пользоваться картой Егора, — жестко отрезала я. — После того, что он вчера сказал? Ни за что. Я скорее голодать буду.

— Ну начинается… Кира, он был пьян…

— Мне плевать. Я хочу свои деньги. В долг. Я все верну, обещаю.

Рома вздохнул, понимая, что спорить бесполезно.

— Ладно. Сколько? И главное — на что?

— Много, — я мило улыбнулась. — Мне нужно в салон красоты. Маникюр, педикюр, укладка. И на шопинг. Мне нужна одежда. Косметика. Белье.

— Белье? — он выгнул бровь. — Ты же вроде уходить собиралась.

— Я передумала, — я сделала паузу, наслаждаясь эффектом, который сейчас произведу. — Мне нужно все это, чтобы жить тут.

Рома застыл с чашкой у рта. Его глаза расширились.

— Жить… где? — переспросил он осторожно. — Тут? В смысле… у меня?

— Ну да, — я обвела кухню рукой. — Квартира большая. Я займу гостевую. Мешать не буду.

— Кира… — он поставил чашку. — Это плохая идея. Егор меня убьет.

— Егор тебе еще спасибо скажет, что ты приютил бездомную сестру, — парировала я. — Ты же не против? Я буду тихой мышкой. Обещаю. Буду готовить тебе завтраки. Стирать носки. Молчать.

— Ты и молчать? Это фантастика.

— Ром, — я сделала голос серьезным, убрав игривость. — Если ты меня выгонишь, я к Егору не вернусь. Принципиально. Пойду на вокзал. Буду спать на лавочке в зале ожидания, пока меня менты не заберут. Или сниму койку в хостеле с гастарбайтерами. Ты этого хочешь?

Блеф чистой воды. Но действенный.

Он посмотрел на меня. На мою футболку, в мои «честные» глаза.

— Шантажистка.

— Я просто целеустремленная девушка в трудной жизненной ситуации, — поправила я. — Ну так что? Мы едем по магазинам? Или мне идти искать картонную коробку для ночлега?

Он потер переносицу, потом посмотрел на меня и вдруг усмехнулся.

— Собирайся, мышка. Поехали тратить мои кровные. Но учти: за каждый потраченный рубль будешь отрабатывать.

— Ого, — я хихикнула. — Звучит двусмысленно, дядя Рома.

— Посудой, Кира. Мытьем посуды. Иди одевайся, пока я не передумал.

***

Торговый центр встретил нас гулом кондиционеров, запахом кофе и манящим блеском витрин. Я вдохнула этот воздух полной грудью. Для кого-то это храм потребления, а для меня сейчас — поле битвы, где я собиралась вернуть себе ощущение жизни.

Рома шел рядом, возвышаясь над толпой. В своих спортивках и простой футболке он выглядел как хищник, которого зачем-то привели на выставку болонок. Женщины сворачивали шеи, а он, кажется, даже не замечал этого, сканируя пространство привычным взглядом бойца.

— Ну, колись, дядя Рома, — я подцепила его под локоть, игнорируя его попытку деликатно отстраниться. — Много ты там наколотил своих американских тугриков? Бюджет у нас какой? Безлимит или «эконом-вариант»?

Он усмехнулся, глядя на меня сверху вниз.

— Тебе, мелкая, какая разница? Сказал же — на необходимое хватит.

— Понятие «необходимое» у нас разное, — протянула я. — Для тебя это гречка и протеин, а для меня… ну, скажем так, я девушка дорогая. Эксклюзивная сборка, ручная работа, требуют бережного ухода и капитальных вложений.

Рома хмыкнул, открывая передо мной дверь бутика.

— Не льсти себе. Я в Майами видел таких «эксклюзивных», что ты по сравнению с ними — бюджетная версия. Там у одной грудь стоит дороже, чем вся твоя одежда вместе с почкой.

— Ой! — я наигранно прижала руку к груди, округлив глаза. — Ты сейчас сравнил меня с силиконовой куклой? Рома! Это бодишейминг! Я натуральная!

— Вот именно, — он подмигнул. — Натуральное нынче не в цене. Так что не переживай, не дороже силикона выйдешь. Выбирай, что тебе надо, пока я добрый.

Я фыркнула, но настроение взлетело до небес. Мы ходили между рейлами с одеждой, я набирала охапки платьев, джинсов, блузок. Рома безропотно таскал за мной ворох вешалок, изображая идеального «каблука».

Потом был салон красоты. Рома, к его чести, не сбежал. Он сел в кресло в зоне ожидания, уткнулся в телефон и два часа терпеливо ждал, пока мне делали маникюр и укладку.

Когда я вышла к нему — с идеальными локонами, свежим макияжем и красными ногтями, — он присвистнул.

— Ну вот. Теперь похожа на человека, а не на беженку.

— На богиню, Рома. На богиню, — поправила я.

Мы двинулись дальше. Пакеты в его руках множились.

В одном из магазинов к нам подскочила консультант — молоденькая девушка с бейджиком «Светлана». Она сияла так, будто мы были Анджелиной Джоли и Брэдом Питтом.

— Ой, какая вы красивая пара! — защебетала она, складывая руки в умилении. — У нас как раз акция для влюбленных, при покупке двух вещей третья в подарок! Девушка, вашему молодому человеку так пойдет этот джемпер…

Я открыла рот, чтобы съязвить, но Рома опередил меня.

— Спасибо, милая, — сказал он с самым серьезным лицом, похлопывая меня по плечу. — Но это не моя девушка. Это дочь. Выгуливаю вот.

Улыбка консультанта сползла куда-то в район декольте. Она перевела взгляд с него (тридцать лет, гора мышц) на меня (девятнадцать, каблуки, красная помада). Математика в ее голове явно дала сбой.

— Дочь? — пролепетала она. — Но вы же… так молодо выглядите…

— Грехи молодости, — вздохнул Рома с трагическим видом. — В двенадцать лет стал отцом. Акселерация, знаете ли. Тяжелое детство.

Я прыснула в кулак, отворачиваясь к вешалкам, чтобы не расхохотаться в голос. Бедная девушка смотрела на него с ужасом и восхищением одновременно.

— Пошли отсюда, папочка, — прошептала я ему на ухо, утягивая к выходу. — А то она сейчас полицию нравов вызовет.

Последним пунктом в моем списке был магазин нижнего белья.

Это была стратегическая точка. Финальный босс.

Рома замялся у входа, где манекены в кружевах недвусмысленно намекали на то, что внутри продают не шерстяные носки.

— Я тут подожду, — твердо сказал он, скрестив руки на груди. — Там территория повышенной опасности.

— Трусиков испугался? Ладно, стой, цербер. Я быстро.

Я нырнула в царство шелка и кружев. Выбор был огромный. Я набрала несколько комплектов: практичный бежевый, черный кружевной и… один особенный. Изумрудный. Полупрозрачный. Совершенно неприличный и безумно дорогой.

Я зашла в примерочную.

Скинула одежду, оставшись в изумрудном комплекте. Зеркало отразило девушку, которая совсем не походила на ту, что вчера едва не рыдала на скамейке. Грудь высоко вздымалась, кружево облегало бедра, подчеркивая талию.

Сердце застучало быстрее. Не от болезни. От азарта.

Я отодвинула шторку на пару сантиметров и выглянула. Рома стоял недалеко, изучая стойку с пижамами и выглядел так, будто решал сложнейшую тактическую задачу.

— Ром! — позвала я.

Он повернул голову.

— Чего? Карта не проходит?

— Нет. Подойди. Мне совет нужен.

Он нахмурился, но подошел. Встал у шторки, стараясь смотреть в потолок.

— Кира, я в женском белье не разбираюсь. Бери то, что налезет, и пошли.

— Да тут дело не в размере, — я сделала голос капризным. — Подойди.

Я распахнула шторку.

Рома увидев меня в белье, тут же закрыл собой.

Он замер.

Время в маленькой кабинке остановилось. В воздухе повисло такое напряжение, что, казалось, сейчас лопнут лампочки.

Его взгляд скользнул по моим ногам, поднялся к бедрам, задержался на прозрачном кружеве лифа и, наконец, встретился с моими глазами. В его зрачках вспыхнул темный, тяжелый огонь. Тот самый, которого я так добивалась.

Я победила. Я заставила его увидеть во мне женщину.

— Ну как? — спросила, чуть подавшись вперед. — Оценишь? Или скажешь, что для дочери дороговато?

Я ожидала, что он смутится. Что отпрыгнет, покраснеет, начнет читать мораль и задернет шторку.

Но я просчиталась. Я забыла, что дразню не мальчика, а мужчину. Бойца, который привык атаковать в ответ.

Рома не отступил.

Он шагнул внутрь кабинки.

Зеркальная комната мгновенно стала крошечной. Его широкие плечи заполнили все пространство. Он завел руку мне за спину и с грохотом задернул плотную штору, отрезая нас от внешнего мира.

— Рома?.. — мой голос предательски дрогнул. Азарт сменился испугом.

Он не ответил.

Он сделал еще шаг, заставляя меня отступить назад, пока мои лопатки не вжались в холодное зеркало.

Его руки — большие, горячие, тяжелые — легли на талию, там, где заканчивалось кружево трусиков. Он не сжал, но зафиксировал меня так, что я не могла пошевелиться.

— Ты этого хотела? — его голос был тихим, хриплым, вибрирующим где-то у меня в животе. — Поиграть решила? Проверить, из чего я сделан?

Он наклонился ко мне. Его лицо оказалось в опасной близости от моего. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, чувствовала запах его парфюма, смешанный с запахом опасности.

Мое сердце колотилось о ребра, как птица в клетке.

— Я просто… спросила… — прошептала, теряя всю свою спесь.

Его ладонь скользнула вверх по моему боку, опаляя кожу. Медленно, властно. Пальцы прошлись по ребрам, зацепили край лифчика, но не двинулись дальше. Это было не ласка, это было предупреждение. Демонстрация силы.

Он прижался ко мне корпусом, вжимая в зеркало. Я почувствовала каждую мышцу его тела. Его бедро вклинилось между моих ног, заставляя меня судорожно вздохнуть.

— Ты думаешь, это шутки, Кира? — прорычал он мне в губы, не касаясь их. — Думаешь, я железный? Ты провоцируешь мужчину, забывая, что перед тобой не плюшевый мишка из твоего детства.

Его рука скользнула на мою шею, большие пальцы чуть надавили на пульсирующую жилку под челюстью. Он заставил меня поднять голову и смотреть ему в глаза. Там была тьма.

— Не делай того, чего не хочешь получить, — жестко сказал он. — Потому что не любой мужчина будет таким галантным, как я. Другой на моем месте уже разложил бы тебя здесь и плевать бы хотел на то, что ты сестра друга.

Я стояла, парализованная этой близостью, этой мощью. Меня трясло.

Он провел большим пальцем по моей нижней губе, чуть оттягивая ее, а потом резко отстранился.

Воздух между нами был наэлектризован до предела.

— Одевайся, — бросил он холодно, уже взявшись за штору. — И чтобы через две минуты была на кассе. Игры кончились.

Он вышел, оставив меня одну в душной кабинке, прижатую к зеркалу, с пылающей кожей и сердцем, которое, кажется, только что пережило свою первую настоящую реанимацию. Без всяких врачей.

***

Такси неслось по ночной Москве, разрывая мокрый асфальт шинами, а я сидела на заднем сиденье, вжавшись в дверь, и мечтала исчезнуть. Превратиться в молекулы. Испариться.

В салоне стояла такая тишина, что, казалось, было слышно, как у водителя растут волосы. Рома сидел рядом. Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно, и его профиль был высечен из камня. Жесткий, холодный, чужой.

Мои губы все еще горели. Не от поцелуев, которых не было, а от того электричества, что прошило меня в примерочной. Я чувствовала фантомное прикосновение его бедра, тяжесть его руки на моей талии.

Мне было стыдно.

Липкий, горячий стыд заливал меня с головой. Я думала, что я королева драмы, роковая женщина, которая вертит мужчинами. А оказалась глупой малолеткой, которая дернула тигра за усы и теперь трясется, потому что тигр зарычал.

Я скосила глаза на пакеты с покупками, лежащие между нами. Изумрудное белье теперь казалось мне не орудием соблазнения, а уликой моей тупости.

— Ром… — выдавила я. Голос был сиплым, жалким.

Он даже не моргнул.

— Ром, я…

— Заткнись, — ровно произнес он, не поворачивая головы.

Это было не грубо. Это было страшно. Так говорят перед тем, как выстрелить.

Мы проехали еще пару кварталов. Я кусала губы, чувствуя, как внутри нарастает паника. Он молчал. Это молчание давило на грудь сильнее, чем моя сердечная недостаточность.

— Прости меня, — прошептала я, глядя на свои руки, сцепив пальцы в замок. — Я перегнула. Я просто хотела…

— Я везу тебя к Егору, — перебил он.

Меня словно током ударило. Я резко повернулась к нему.

— Нет!

Рома наконец соизволил посмотреть на меня. В его глазах была сталь.

— Да, Кира. Эксперимент окончен. Я не нанимался быть воспитателем для озабоченной нимфетки. Ты хотела поиграть во взрослую жизнь? Поиграла. Теперь домой, в манеж.

— Нет! Ром, пожалуйста! — я схватила его за рукав куртки. — Только не к нему! Не сейчас! Ты же видел, в каком мы состоянии расстались! Он меня убьет морально! Или я его!

— Мне плевать, — он стряхнул мою руку, как назойливое насекомое. — Разбирайтесь сами. Вы родственники. А я пас.

— Рома! — слезы брызнули из глаз сами собой. — Я больше не буду! Честное слово! Я поняла! Я буду сидеть тихо! Я буду ходить в парандже! Пожалуйста, не отвози меня обратно! Я не вынесу!

Водитель такси скосил глаза в зеркало заднего вида, явно наслаждаясь бесплатным спектаклем.

— Шеф, останови здесь, — вдруг рявкнул Рома.

Машина резко затормозила у обочины.

— Выйди покури, — бросил Рома водителю, сунув ему купюру.

Мужик кивнул, взял деньги и растворился в ночи.

Мы остались одни. В полумраке салона, под светом желтых фонарей.

Рома медленно повернулся ко мне всем корпусом. Теперь в его позе не было той отстраненности. Он навис надо мной, заполняя собой все пространство, как тогда в примерочной. Только теперь я не чувствовала азарта. Только животный страх.

— «Больше не будешь»? — переспросил он тихо, с издевкой. — Ты хоть понимаешь, что ты делала, дура?

— Я просто пошутила… — всхлипнула я.

— Пошутила?! — гаркнул он так, что я вжалась в спинку сиденья. — Ты думаешь, у меня там, между ног, рубильник есть? «Вкл» и «выкл»? Думаешь, я посмотрел на тебя, посмеялся и забыл?

Он схватил меня за подбородок, жестко, больно впиваясь пальцами в кожу, заставляя смотреть ему в глаза.

— Слушай меня внимательно, Кира. И запоминай на всю жизнь, потому что второй раз я повторять не буду. Ты думаешь, мир крутится вокруг твоих «хочу» и твоей красивой задницы? Ты думаешь, все мужики — это благородные рыцари, которые будут терпеть твои выходки только потому, что ты сестра друга и у тебя больное сердце?

Его лицо было перекошено от злости. Настоящей, мужской злости.

— Хрен там плавал! Мужик — это животное. Поняла? Жи-вот-но-е. У нас инстинкты работают быстрее, чем мозги. Ты крутишь жопой, ты надеваешь эти прозрачные тряпки, ты лезешь ко мне в штаны глазами — и ты запускаешь механизм, который остановить почти невозможно.

— Но ты же… ты же Рома… — пролепетала я.

— Да, я Рома! — он отпустил мой подбородок и с силой ударил ладонью по сиденью рядом с моей головой. — Я Рома, у которого есть выдержка и совесть. А был бы на моем месте любой другой — тебя бы разложили прямо в той кабинке. Раком поставили бы и вытрахали так, что ты бы забыла, как тебя зовут. И никто бы не спросил, хочешь ты этого или нет.

Я замерла, не в силах дышать. Его слова били наотмашь. Грубые. Грязные. Страшные. Он не подбирал выражений. Он швырял в меня правдой, как камнями.

— Ты думаешь, насилие — это когда маньяк в кустах? Нет, милая. Насилие — это когда ты дразнишь голодного пса, а потом удивляешься, что он откусил тебе руку. Ты думаешь, твоё «нет» или «ой, я пошутила» кого-то остановит, когда у мужика кровь от мозга отлила и в глазах темно?

Он наклонился ко мне, его горячее дыхание обожгло лицо.

— Ты играешь с огнем, Кира. Ты думаешь, ты управляешь ситуацией. А на самом деле ты просто мясо. Свежее, глупое, доступное мясо, которое само прыгает на шампур. Если бы я сегодня не остановился… если бы я позволил себе быть тем, кем я являюсь на самом деле — самцом… ты бы сейчас не ныла тут про «прости». Ты бы сидела в этом такси с порванными трусами и размазанной тушью, и чувствовала бы себя использованной куклой.

Я закрыла лицо руками. Меня трясло. Каждое его слово попадало в цель, разрушая мой розовый мир, где я была неприкасаемой принцессой. Я вдруг физически ощутила свою уязвимость. Свою глупость.

— Ты этого хочешь? — жестко спросил он. — Такой «взрослой жизни» ты хотела? Чтобы тебя трахнули и выкинули, как обертку?

— Нет… — прошептала я сквозь пальцы. — Нет…

— Тогда прекрати вести себя как шлюха, — припечатал он. — Уважай себя. И уважай мужчину, который рядом. Потому что в следующий раз тормоза могут отказать даже у меня. Я не святой, Кира. Я мужик. Ты для меня — красная тряпка. И если ты еще раз хоть намеком, хоть взглядом попробуешь меня спровоцировать — я за себя не ручаюсь.

Повисла тишина. Только мое прерывистое дыхание и шум проезжающих мимо машин.

Я сидела, раздавленная, уничтоженная, но… благодарная. Странно, но его жестокость отрезвила меня лучше любого холодного душа. Он не сюсюкался. Он показал мне бездну, на краю которой я танцевала.

— Я поняла, — тихо сказала, вытирая мокрые щеки. — Я все поняла, Ром. Правда.

Он смотрел на меня еще минуту. Тяжело дышал, успокаиваясь. Потом откинулся на спинку сиденья и потер лицо ладонями.

— Твою мать… — выдохнул он в потолок.

Водитель вернулся, сел за руль, не задавая вопросов.

— Куда едем, командир? — спросил он осторожно.

Рома молчал. Я замерла, ожидая приговора. Сейчас он назовет адрес Егора. И будет прав.

Он скосил на меня глаза. Я сидела, сжавшись в комок.

Рома шумно выдохнул через нос, словно принимая самое идиотское решение в своей жизни.

— Домой, — буркнул он, называя свой адрес. — Поехали домой.

Я подняла на него заплаканные глаза.

— Ты… ты не отвезешь меня?

— Нет, — он отвернулся к окну, скрестив руки на груди, возводя между нами невидимую стену. — Живи. Пока. Но спишь в комнате.. И замок на двери закрываешь. Для своей же безопасности.

— Спасибо, — прошептала я.

Он не ответил. Мы ехали дальше в тишине, но теперь это была другая тишина. Не звенящая от напряжения, а тяжелая, усталая. Тишина после бури, которая снесла все лишнее, оставив только голые, неприглядные факты.

Я поняла урок. Раз и навсегда.